Глава 9 - ЛЕКАРСТВО ОТ ТОСКИ

Тибидохс продолжал жить, хотя это уже был не тот Тибидохс. Многим не хватало командных рыков Поклепа и рассеянного взгляда академика Сарданапала. Не хватало Ягге, без которой опустел магпункт. Не хватало сочного баса Тарараха и ядреных запуков Великой Зуби.
Вместо рыжеволосой Меди нежитеведение у младших курсов вела теперь Недолеченная Дама.
– Дети мои! Прежде вас обучали иначе, однако я знаю куда более действенные методы! – говорила она. – Когда встретите нежить, надо громко и пронзительно завизжать. Наверно, лично вам это не поможет, зато вы исполните свой моральный долг и дадите окружащим возможность разбежаться. Далее можно с чистой совестью испускать дух и укоряюще витать вокруг насмерть перепуганной нежити уже в призрачном виде… Поверьте, укоряющее трепетание над головой и бесконечно повторяемые вопросы угнетающе действуют даже на моего супруга, а это экземпляр похлеще любого хмыря… А теперь, дети мои, чтобы не терять даром время, нарисуйте в тетрадках гроб, раскрасьте его фломастерами и напишите на крышке «memento mori»!
Поручик Ржевский ничего не преподавал. Пользуясь тем, что его супруга была занята, он наслаждался свободой и целыми днями носился по Тибидохсу, пугая будущих первокурсников и бряцая ножами.
Безглазый Ужас на уроки не являлся и бродил по подвалам Тибидохса, звеня цепями и произнося грозные пророчества. Часто он подходил к Жутким Воротам, вздрагивающим от напирающего изнутри хаоса, касался мятежным призрачным лбом раскаленной меди круглого кольца и загадочно повторял нараспев:
– Что есть история, как не лезвие меча? По одну сторону – память, по другую – забвение. Просто обидеть гневливого бога! Месть мрака – закат весны!
Таня и Ягун пытались поговорить с ним, но на прямые вопросы Ужас не отвечал или отвечал иносказательно, что запутывало все еще больше.
– Как прикажете его понимать, когда он сам себя не понимает, мамочка моя бабуся! – сердился Ягун. – Что такое «месть мрака – закат весны»? Морбодой драконбольных фанов? Затянувшийся матч? Пуппер ночует в воздухе на надувном матрасе, пока Джейн Петушкофф и тетя Пуппера гоняются за Танькой, швыряя в нее копирайтами?..
Джинн Абдулла, успешно избежавший исчезновения, днями и ночами пропадал в книгохранилище, листая древние фолианты. Однако это не мешало ему с удвоенной суровостью расправляться с должниками.
– Книги надо сдавать вовремя! Даже смерть не причина для опоздания! Было время, когда мертвые вставали из гробов, спохватившись, что не сдали методичку, – говорил он.
Таня все дни с утра до вечера проводила на драконбольном поле. С ней нередко тренировались Ягун, Катя Лоткова, Маша Феклищева и Семь-Пень-Дыр. Горьянов откровенно сачковал. Ритка Шито-Крыто появилась на поле только три или четыре раза и тренировалась по собственной программе, отрабатывая мудреный пас самой себе с отскоком от магического купола.
Кузя Тузиков химичил с реактивным веником, экспериментируя с амулетами и пытаясь добиться от веника особенных летных качеств.
– Ты что-то не то делаешь, Пузик-Кузик! Амулеты еще никого не спасали. Развяжется некстати – и хлопнешься! Вспомни, сколько раз я пылесос разбивал! Про голову не говорю, она у меня не хромированная. Лучше разберись с заговоренными пасами! У тебя вечно как Труллис-запуллис,  так Цап-царапс  . А как цапцарапнешься, тут не глядя бери саперную лопатку и отправляйся тебя выкапывать! – не выдержав, проворчал как-то Баб-Ягун.
– А твоя Лоткова? У нее что, нет талисманов? Да у нее пылесоса не видно – одни амулеты! – огрызнулся Тузиков.
– Ты Катьку не трогай! У нее это так… ленточки. И вообще она в защите играет, – неуверенно возразил Ягун.
После исчезновения Соловья, как самый говорливый и языкастый, Ягун взвалил на себя обязанности тренера, вот только слушались его неважно. Между тренером и игроком должна быть дистанция. Ягун же был свой парень и дистанции держать не умел.
Нередко во время самых сложных воздушных маневров, отрабатывая их до полного автоматизма, Таня ловила себя на том, что нет-нет, а неосознанно бросит взгляд то на поле, то на тренерскую скамью – туда, где она привыкла видеть маленькую фигурку Соловья О.Разбойника со вскинутым вверх лицом. Иногда, чтобы ничего не пропустить, Соловей ложился на спину и смотрел на небо, как мечтатели смотрят на звезды. Вот только мечтатели так потешно и сердито не размахивают руками, переживая удачи и неудачи команды, будто каждый из десяти игроков сборной не отдельный независимый маг, а один из десяти его пальцев.
Теперь же на поле лишь желтел ровный песок да белели светлыми прерывистыми черточками пустые трибуны. И Таня понимала, как не хватает команде Соловья, который все эти годы был ее единым и беспокойным сердцем.
Как-то к вечеру, когда на драконбольном поле оставались только Таня, Ягун да Тузиков, упорно модернизирующий свой веник, Таня увидела на зрительских трибунах Пипу и, удивленная, снизилась. Рядом с Пипой на скамье лежало потертое кавалерийское седло со стременами. Там, где по генеральной идее верховой езды подразумевалась лошадь, помещалась огромная стеклянная бутыль, пристегнутая к седлу подпругами. Формой она напоминала бутыль из-под шампанского.
– Что это такое? – спросила Таня.
– Транспортная реактивная бутыль джинна Абдуллы для дальних перелетов! А седло из берлоги Тарараха. По некоторым сведениям, оно принадлежало Барклаю-де-Толли. Магии в нем нет, зато сидеть удобно, – пояснила Пипа, деловито укорачивая стремена.
– Абдулла дал тебе свою транспортную бутыль? С какой это радости?
– Он сделал это без всякой радости, Гроттерша, – заверила ее Пипа. – Скажем так, когда я оказалась поблизости, бутыль решила сменить владельца. С артефактами это бывает. Они влюбчивы, как студенты. Абдулла предположил, что бутыль отреагировала на мою интуитивную магию. Она-то энерговампирюка, вроде Черных Штор, а у меня магии-то много… А дальше Абдулле просто ничего другого не осталось, как разбить ее или отдать мне.
– И он выбрал второе?
– Точно. Он даже присоветовал мне седло, чтобы я могла уверенно держаться в воздухе. Только я подозреваю, что в большей степени он заботился о бутылке…
Дочка председателя В.А.М.П.И.Р. проверила стремена, подтянула подпруги и решительно оседлала бутылку.
– Надеюсь, ты не бросишь меня, Танька? Я ужасно боюсь высоты. Что надо говорить, чтобы эта штука взлетела? Торопыгус плетутс ? Тикалус взрываллус  ?
– Ты что, не знаешь? – удивилась Таня.
– Вообще-то меня учили. Я даже летала пару раз, но ничего не соображала от страха, волновалась и все забыла, – сказала Пипа дрогнувшим голосом.
– Зачем тебе это, Пипенция? Полеты – не твое! – спросила Таня.
– Знаю. Но я хочу, чтобы Гурочка Пуппер увидел, как я летаю. Возможно, именно в этом сакральный смысл того, что бутыль Абдуллы признала меня. Гурий и я, я и Гурий – тебе этого не понять. Гурий просто создан для меня, даже если сам он этого еще не знает! – сказала Пипа.
Голос у нее звучал маниакально. Взгляд затуманился. Неподалеку сами собой возникли две шаровые молнии и выжгли на скамье сердце, пронзенное стрелой. Танино кольцо нагрелось, реагируя на повысившийся фон интуитивной магии.
– А Бульонов уже не нужен? – спросила Таня.
Пипа смутилась.
– Генка… хм… я сама еще не разобралась… У тебя бывает такое, что нравятся сразу двое? – спросила она.
Таня не ответила на этот вопрос.
– Ладно, Пипенция. Ты готова лететь? Тогда, пожалуй, лучше начать с Пилотус камикадзис . Торопыгус угорелус  оставим на десерт.
– Пилотус  – это самое опасное?
– Нет. Пилотус камикадзис  – медленное, но наиболее грузоподъемное. В равной степени подходит для… для тех, кто начинает, – деликатно изменив формулировку, пояснила Таня. – Не вцепляйся в седло двумя руками!
– А как же я буду держаться? – быстро спросила дочка дяди Германа.
– Пипенция, не я придумываю правила! Тут надо или лететь, или не лететь. Что-то одно.
Пипа позеленела. Таня ощутила, как та мобилизует последнее мужество, соскребая его отовсюду, как сметану из опустевшей банки. Наконец Пипа разжала правую руку с перстнем и подняла ее.
– Пилотус камикадзис  ! Мамочки-и-и!
Транспортная бутыль забурлила и выплеснула реактивную струю. Таню обдало брызгами шампанского, заставившими ее по сложному закону ассоциаций вспомнить об ананасах. Стремена звякнули. Седло сорвало с места. Вопящая от ужаса Пипа стрелой прочертила небо, оставляя широкий пенный след.
– Хорошо пошла, а? Я даже не ожидал! Просто ракета «земля – воздух»! – прокомментировал Баб-Ягун.
– И это всего лишь на пилотусе  ! А если бы мы сказали Торопыгус угорелус  ? – изумленно произнесла Таня.
– Опс! Поправочка! Ракета земля-воздух-земля! Надеюсь, ты хотя бы подстраховала ее ойойойсом  ? – соболезнующе сказал Ягун, проследив глазами финальную траекторию.
Таня кинулась к Пипе. Та, целая и невредимая, сидела на песке и хмуро разглядывала лужу шампанского, растекавшуюся вокруг седла.
– Не стоило тебе опускать руку с перстнем. Надо было указывать седлу направление. Я же говорила: или лететь, или цепляться! – сказала Таня.
Пипа кивнула и на четвереньках поползла к седлу.
– Я его ненавижу! Я его покусаю! И в воздух больше ни ногой, ни крылом! – прорычала она.
В поле ее зрения внезапно оказались младенческие ноги и золотистые крылышки. Розовые пятки упорно волокли по песку неудобную почтальонскую сумку. Казалось, еще горошина – и сумка просто треснет по швам. Такие посылки умел отправлять только один человек во всем мире – тетя Нинель.
– Купидон от мамули! Долетел! – завопила Пипа, тиская и целуя отбрыкивающегося младенца, который под конец ухитрился-таки попасть пяткой ей по носу.
– Грааль Гардарика  не пострадала от розового тумана. В Тибидохс снаружи попасть можно. Теперь я не сомневаюсь, что матч состоится, – сказал Тане Баб-Ягун.
– Я никогда в этом не сомневалась… – заметила Таня.
– Но почему?
– Сама не знаю. Просто знала, и все. Может, интуиция? Я потому и тренируюсь, что боюсь, что невидимки пройдутся по нам как по половичку и вытрут о нас ноги.
– И ты…
– Я собираюсь разбиться вместе с контрабасом, но не допустить этого. Я поймаю все пять мячей и залечу вместе с ними в глотку английскому дракону, – заявила Таня.
Она ладонью вытерла с контрабаса несколько капель начинающегося дождя и убрала контрабас в футляр.
– Пять мячей сразу? Неплохо. Такой случай был только однажды – с Торином Одноглазым, когда он играл против гандхарв в финальном матче 1041 года, – философски заметил Ягун.
– И что же?
Внук Ягге свел ладони и резко развел их.
– Пять магий сплюсовались, и рвануло знатно. Шнурки Торина до сих пор хранятся в мировом музее драконбола. Там же хранится хвост того бедного дракона.
Таня кивнула.
– Жалко, Торина не было в сборной вечности. Я бы хотела встретиться с ним на поле. Поймать и удержать все мячи, обвести защитников и без колебаний залететь в драконью пасть на верную смерть! Умереть ради того, ради чего живешь. В этом есть величие, – сказала она.
Ягун задумчиво взглянул на нее.
– Странный ты человек, Танька… Меня радует, что ты играешь за Тибидохс. Возможно, с тобой у нас даже без Соловья есть шанс.
Ангар Гоярына окутался белым дымом с запахом серы. И сразу долгий и грустный рев разнесся по полю. Когда дым развеялся, Тане показалось, что тяжелые двери ангара приоткрыты. Ровно настолько, чтобы внутрь мог войти человек.
– К Гоярыну кто-то зашел! Ягун, пошли! – крикнула она и кинулась к ангару.
– Погоди, я сейчас прилечу!.. Ну просто закон подлости, мамочка моя бабуся!
Ягун, не любивший бесплатной физкультуры, стал заводить пылесос. Пипа, морща лоб, читала письмо от своей мамули. Рядом на скамье подпрыгивал купидончик и, болтая ногами, нетерпеливо попискивал.

* * *

В ангаре царил полумрак. Таня различила два нечетких силуэта. Один, огромный как гора, и другой человеческий. Таня догадалась, что первый силуэт – голова и шея Гоярына, которую он опустил на лапы и вытянул вперед. Того, кто стоял рядом с драконом, она пока не узнавала.
– Эй, кто здесь? – окликнула она.
Гоярын поднял веки и вздохнул, окутавшись дымом. Его глаза тлели в темноте как две головни. Таня закашлялась.
– Кто тут? – крикнула она, на всякий случай вскидывая кольцо. Она знала, что Гоярын не подпустит к себе постороннего, но все равно было странно. – Кто тут, я спросила?
– Я, – неохотно ответил голос.
Таня ощутила и радость, и тревогу.
– Ванька, ты?
– Да.
Таня осторожно приблизилась. Ее глаза постепенно привыкали к темноте. Да, это был Ванька, на корточках сидевший рядом с мордой притихшего Гоярына. Недавнее бешенство, с которым дракон сокрушал хвостом ангар, сменилось апатией. Ванька гладил дракона по чешуйчатому носу, около вздрагивающих ноздрей. Гоярыну это нравилось, и он наполовину закрыл глаза. Теперь его веки были как притворенные дверцы печки, за которыми полыхало пламя.
– Тогда ты летала не одна. С Бейбарсовым, – вдруг произнес Ванька.
– Он тебе сказал?
– Нет, Зализина. Лизке еще кто-то. В общем, не так уж это и важно.
– Допустим. Ты ревнуешь?
Ванька медленно покачал головой.
– Нет. В сущности, в том, что ты не сказала мне тогда правду, нет ничего дурного. Вероятно, ты растерялась. Мне просто тебя жалко. Ты, Танька, из разряда самомучительниц!
– Что?
– Ты только взгляни на себя. Ты всех мужчин будешь презирать и исключение сделаешь лишь для того, кто тебя будет мучить. Тогда ты будешь страдать, терзаться, кусать губы. Чувство, которое ты при этом испытаешь, это и есть твоя любовь. Любовь без надрыва и мучений тебе неизвестна.
Таня слушала, точно проваливалась во тьму. Голос Ваньки, тлеющие глаза Гоярына. Когда же наконец этот лоботряс Ягун заведет пылесос?
– Ну и что? А ты не хочешь учиться в магспирантуре, – сказала она, хватаясь за этот аргумент с отчаянием, с которым висельник пытается ухватиться за пролетающую муху.
Ванька зажал ладонью одну из ноздрей дракона. У Гоярына раздраженно дрогнуло веко.
– При чем тут магспирантура? Учит не магспирантура, учит жизнь. Мудрость тонким слоем разлита во всех людях без исключения. Надо увидеть… Я никогда тебе не рассказывал о той поре жизни, которая была у меня до Тибидохса?
– Мало рассказывал.
– Потому что не мог рассказать ничего хорошего, а превращать кого-то в унитаз для эмоций не в моих правилах… Отец, желтая майка, потом я попрошайничал на улице, голодал, а однажды потерял голову до того, что съел в супермаркете все продукты… Это ты все знаешь. А другого не знаешь. Еще до Москвы и до того, как отец спился, мы жили в поселке по Казанской железной дороге неподалеку от одного полустаночка. И там, в том же доме, только в другом подъезде, жила одна девушка. Долговязая, смешная, с тонкими ногами, как у жеребенка. Каждый день, нет – вру, – не каждый, выходила она к насыпи и кричала стучащим поездам: «Я здесь! Здесь я! Заберите меня отсюда!» Но поезда проносились, а она оставалась. Потом и мы уехали…
– И что с ней было потом?
Ванька дернул острым плечом.
– Не знаю. Больше мы никогда не виделись. Я даже имени ее не запомнил… Просто я вдруг понял, что и мне душно в Тибидохсе. Хочется крикнуть ее слова: «Здесь я! Заберите меня отсюда!» Возможно, когда-нибудь ночью я просто встану, возьму старый пылесос и полечу туда, где в водах океана плещется луна.
– Надеюсь, это будет не слишком старый пылесос. Иначе он заглохнет прямо посреди лунной дорожки и ты будешь плескаться вместе с луной, – бодрым голосом заявил Ягун, ввалившийся в ангар посреди последней фразы.
Гоярын недовольно шевельнул хвостом и выдохнул в лицо Ягуну тонкую прицельную струйку дыма. Это был тонкий, но вполне определенный намек не говорить слишком громко. Дракона тревожили звуки.
– Хорошо, хорошо, зеленая ящерица! Мир, дружба, драконбол! Я уже приглушил звук, мамочка моя бабуся! – заверил его Ягун и суфлерским шепотом, который можно было расслышать даже с крыши Башни Привидений, добавил: – Бедняга Гоярын! Он не в форме, чтобы быть воротами. И как мы собираемся выкручиваться? Не Ртутного же нам выпускать против невидимок? Можно, конечно, перед матчем заштопать Гоярыну рот, чтобы он не глотал мячи, но, боюсь, это будет против правил.
Ванька укоризненно посмотрел на Ягуна.
– У Гоярына тоска. Такое иногда бывает у старых драконов. Они живут так долго, что их кровь становится холодной и ее перестает согревать даже ртуть. Совсем же древние драконы вообще перестают двигаться и замирают. Снаружи их покрывает мох, чешуя окаменевает, они врастают в землю, и их принимают за скалы или камни. Даже сердце у них бьется редко – один раз в тринадцать лет.
– Гоярын еще не так стар. У многих команд драконы значительно старше. Опыт компенсирует у них недостаток подвижности. Взять хотя бы дракона бабаев. И потом за пару тысяч лет до того, как дракон окаменеет, его пламя становится совсем холодным и не может растопить даже тонкого льда. Так? У Гоярына же пламя будь здоров! – возразил Ягун.
Ванька терпеливо посмотрел на играющего комментатора.
– Ягун, теперь я понимаю, почему мы с тобой дрались в детстве через день! Чем ты вообще слушаешь? Я не утверждал, что Гоярын сейчас вдруг возьмет и окаменеет. У него тоска, и, если не привести его в норму, он не сможет быть «воротами»! Это началось еще ранней весной.
– Надо дать ему ртути, и все дела! – предложил Ягун.
Ванька пнул что-то в темноте. Звякнуло пустое ведро. В сумраке вновь зажегся красный прищуренный глаз.
– Гениальное решение! Думаешь, я не даю ему ртути? Более того, это не простая ртуть, а ртуть с одолень-травой и цветком папоротника, сорванным в Иванову ночь!.. – язвительно сказал Ванька. Его, как и всякого профессионала – а уж в ветеринарной магии он был достойный ученик Тарараха, – раздражали советы «чайника».
– И что, не помогает?
– Помогает, но не от тоски. Просто разогревает кровь. Лечить тоску дракона одной ртутью так же глупо, как лечить любовь аспирином, – с болью сказал Ванька.
Таня быстро вскинула голову.
– Сегодня я полдня просидел в библиотеке. И вчера день. О драконьей тоске написано много, но все больше в философском аспекте, а то и вообще гекзаметром. Туману много, реальных советов вообще нет. К счастью, мне удалось набрести на книгу одного толкового мага. Он считался знатоком драконов, причем изучал их не в неволе – драконьи ангары он вообще презирал, – а в естественных условиях. Он жил вместе с драконами десятилетия, и даже смерть принял как дракон. Его заколол копьем один из тех средневековых рыцарей-лопухоидов, что дюжинами отправлялись на поиски подвигов. Правда, в основном рыцари убивали драконят, не вставших еще на крыло, и защищавших их дракониц, отрубали им головы и, взвалив на седло, отправлялись в город хвастаться. С самцами-драконами рыцари сталкивались редко, иначе расклад был бы другой.
– А почему взрослые драконы не защищали детенышей? – спросила Таня.
– Ничего себе вопросик для ученицы Тарараха! У драконов слабые родственные узы. Взрослые драконы-самцы живут отдельно от семей в горах и предгорьях. Вспомни, как Гоярын относится к Искристому и Ртутному, не говоря уже о Пепельном! Недаром их ангары на разных концах поля!
– Так что там написал твой маг? Как лечить драконью тоску? – нетерпеливо спросил Ягун.
– Единственный способ – надо пролетать дракона. Сутки, двое, трое – сколько потребуется, провести с ним вместе в воздухе, приободрять его, кричать на него, ни в коем случае не разрешать ему снижаться и садиться на землю. Поначалу дракон будет лететь тяжело и неохотно, но воздух и ветер мало-помалу возьмут свое. Но останавливаться дракон не должен. Хоть ты хвост ему отгрызи, но чтоб летел! Если он сядет где-нибудь, то уже потом не взлетит и сдохнет от тоски и усталости. Драконы чудовищно упрямы.
– Трое суток летать над драконбольным полем? – спросил Ягун.
– Нет. Оно, уверен, успело надоесть Гоярыну до омерзения. Думаю, даже небо над Буяном не подойдет. Гоярын должен улететь далеко, очень далеко отсюда. Надеюсь, он все же захочет вернуться, но это должно быть его  решение. Если он заскучает по дому, это и будет означать излечение от тоски, – заметил Ванька.
Таня быстро посмотрела на него, жалея, что не может разглядеть Ванькиного лица. Ей почудилось, что Ванька говорил не только о драконе. Она вспомнила рассказ о девушке, которая кричала грохочущим поездам: «Заберите меня!» Не потому ли Ванька так понимал Гоярына, что им самим владела такая же тоска?
Таня присела на корточки и уткнулась головой в пространство между ноздрями Гоярына. Лбом она ощущала прохладу его кожи. Дыхание Гоярына касалось ее волос. В горле чуть першило от сильного запаха серы.
– Сегодня ночью я буду спать. Долго спать! А завтра утром мы с тобой полетим. Ты же полетишь со мной, Гоярын? – спросила она.
– Танька, ты с ума сошла! Трое суток в полете! Это чудовищно сложно! Да ты через сутки упадешь в океан! У тебя не хватит сил! Я лечу с тобой! – решительно заявил Ягун.
– На пылесосе? А как ты будешь заправляться? Сомневаюсь, что в воздухе тебя будут ждать пакеты с русалочьей чешуей или барабашки, вытрясающие перхоть из русых кудрей. Я лечу одна.
– А если мы будем чередоваться? Двенадцать часов ты – двенадцать я. Тогда с заправкой проблем не будет, – предложил Ягун.
– Сомневаюсь, что Гоярын будет летать вокруг острова. Так тоска не излечивается. Забивать же стрелку невесть где над океаном – не выход. Да и тебя, Ягун, Гоярын не будет слушать, как меня. Если он захочет броситься в океан, ты его не остановишь. Если у кого-то есть лишний амулет удачи, можете мне его одолжить, – сказала Таня и быстро, опасаясь, что Ванька начнет ее отговаривать, вышла из ангара.
Ванька смотрел на ее удаляющуюся спину, которая четко обозначилась в полосе света, пробившейся из приоткрытой створки ангара.

* * *

Тучи, тучи… Сизые, с фиолетовым подпалом, пахнущие сырым железнодорожным бельем. Таня падает с огромной высоты, падает давно, но ее падение не ускоряется, и лишь облака дряблой ватой встречают ее лицо. Смычок в руке превращается в змею. Таня кричит и внезапно понимает, что это не змея, а всего лишь липкая лента от мух.
Последняя туча, через которую она проносится, лопается. Ветер разносит ее, закругляя края. Одновременно падение замедляется, и Таня видит внизу океан.
Нет, его не штормит, но океан редко когда бывает спокоен… зеркальность и безмятежность вообще свойство маленьких затхлых прудов. Волны темно-синие, почти черные, кое-где с зеленоватой пеной мертвых водорослей. Раз за разом они накатывают на маленький, почти затопленный каменистый островок.
В центре острова Таня видит темный провал, куда низвергаются волны. Сверху он узкий, почти правильной формы. Ниже провал расширяется, и, дробя взгляд углами и сколами, уходит в бесконечность, постепенно расширяясь. Чувствуется, что где-то на самом дне провала – на глубине, которую нельзя даже осмыслить, – бушует вечное пламя. Но здесь, в верхней своей части, колодец сырой, он лениво заглатывает пену неосторожных волн.
Тане жутко заглядывать в этот влажный провал, но одновременно ее влечет к нему… Внезапно она понимает, что падение ее давно прекратилось. Она лежит на животе рядом с колодцем и заглядывает внутрь. Капли с ее мокрых волос падают вниз, в бездну, и оттуда, из бездны, неумолимо поднимается розовый вязкий туман.
Таня вскакивает, хочет убежать, улететь, но понимает, что бежать некуда и улететь она не может. В этот миг что-то проносится рядом, и она видит, как в колодец, навстречу розовому туману, падает окровавленный сокол… Таня пытается поймать его, спасти, срывается в колодец и… просыпается.

Таня лежала на спине и, глядя в смутно белеющий потолок, осторожно разделяла сон и реальность. Она разбирала их по нитям, как некогда Ягге распускала цветной шарф Ягуна. Рядом ехидно раздувались Черные Шторы. Пипа и Гробыня спали, свернувшись под одеялами. Вводя в заблуждение Морфея, во сне обе казались сущими ангелами. Сложно было поверить, что, когда у одной было плохое настроение, в Тибидохсе крошились зубцы на стенах. Другая же любила развлечься на досуге магией вуду, оживляя скелеты известных лопухоидов.
Таня села на кровати, обхватив колени. Узкое плечо выбилось из-под ночной рубашки. В этот момент грозная русская Гротти – если, конечно, кто-то считал ее грозной – казалась обычной шестнадцатилетней девчонкой, окончательно заблудившейся между страниц своего жизненного календаря.
Как же ей надоело разгребать и решать все самой, надоело наступать на горло своему «хочу» ради мерзкого и противного «надо», которое, может статься, только кажется таким уж необходимым. Ей захотелось вдруг, чтобы кто-то крепко прижал ее к себе, успокоил и назвал Танечкой. Кто-то сильный и добрый, как ее отец Леопольд Гроттер. Но кто мог это быть? Смешной Ванька, самовлюбленно-наивный Пуппер, насмешливый Ург или роковой маг вуду Бейбарсов?
И вновь она увидела колодец, который захлестывали волны. Только теперь колодец был уже не на неведомом океанском острове, а здесь, на Черных Шторах. Закручиваясь спиралью, розовый туман, чавкая, пожирал настоящее и, пропуская его через черную дыру песочных часов, превращал его в небытие.
Таня закрыла глаза, а когда вновь осторожно открыла их, на Шторах ничего уже не было. Лишь мигали на стенах оживающие постеры из журнала «Сплетни и бредни», которые недели две назад из озорства повесила Пипа. На одном постере была команда невидимок, на другом – сборная Тибидохса. Игроки двух команд мрачно косились друг на друга и швырялись драконбольными мячами, явно используя заговоренный пас. Нос у принца Омлета был свернут набок. Баб-Ягун хмуро разглядывал трубу своего пылесоса, согнутую дугой. Кэрилин Курло была тщательно замазана фломастером. Это сделала Гробыня после того, как дважды упала на ровном месте и разбила свою любимую чашку.
Журнальный Гурий Пуппер, покрытый помадными поцелуями Пипы, то и дело оглядывался. Вид у него был такой затравленный, словно он умолял спрятать его от Джейн Петушкофф.
«Что это было? Сон? Явь?» – подумала Таня.
Гробыня села на кровати. Она порой просыпалась так – внезапно, без раскачки, со скальпельной ясностью сознания.
– На Пуппера смотришь, Танька? Ну-ну… Ты, кстати, на фотке кошмарно получилась. Зубы болели? – зевая, поинтересовалась Гробыня.
– Спи, Склеп! Не приставай!
– О! Мы не в духе? Опять ночью подушку кусала? Смерть наволочкам, капут пододеяльникам? – спросила Склепова.
– Ты бредишь! – резко сказала Таня, невольно взглянув на подушку. Она, точно, порой замечала у себя эту нехорошую привычку.
Гробыня махнула рукой.
– Да ладно тебе, Гроттерша! Не хочешь признаваться – не надо. Мне-то по большому счету фиолетово, что с твоей подушкой будет, только я ведь тебе добра желаю. В известных пределах, конечно, – проговорила она.
– Спасибо, Склеп, я в курсе, – серьезно сказала Таня.
Она давно перестала воспринимать Гробыню как врага. Ее отношения со Склеповой балансировали на весах вражды-дружбы и, пожалуй, даже слегка с перевесом в сторону дружбы. Порой Таня ловила себя на мысли, что некоторые вещи может сказать только Гробыне. Та была цинична, умна и умела понятно разобраться в самой непонятной ситуации.
– Так вот, Гроттерша! Можешь и дальше смотреть в окно и делать вид, что у тебя заложило уши. Я-то знаю, что ты ни слова не пропускаешь. Знаешь, почему у тебя все так сложно? Ты идеалистка в любви и в дружбе. Идеалистка и максималистка. Понимаешь, что это такое? За словарем бегать не надо?
Таня промолчала, играя кистью Черных Штор. Склепова метко запустила в нее своим браслетом.
– Ты во всем жаждешь абсолютного совершенства. Уж любовь так любовь, дружба так дружба – и чтобы никаких полумер, и чтобы все с заглавной буквы. А жизнь-то как раз и есть полумеры. Объяснить?
– Объясни.
– М-м-м-м… Ну предположим, Гроттерша, у тебя есть веревка. Прочная длинная веревка. На ней запросто можно вытащить из ямы упавшего ослика, но бегемота она не выдержит. Оборвется вместе с бегемотом. Так и любовь с дружбой – такие же веревочки. Я вот общаюсь, положим, с человеком, и хорошо мне с ним, а знаю, что, как только я веревочку-то перегружу и вместо ослика чего потяжелее привешу, веревочка раз – и лопнула. В общем, мораль такая: дружи, люби, да только слишком больших надежд не возлагай и спиной не поворачивайся. Мало ли что? Вдруг обнаружишь там столовый ножик и три гробовых гвоздя. Ясно тебе?
– Нет. Ты какую-то грязь говоришь!
– То-то и оно, что ты максималистка, – усмехнулась Гробыня. – Тебе или все и без хлеба или ничего. Или всего Валялкина и пусть под рукой все время будет, как собачка Бобик, или никакого Валялкина. Зализина-то его хоть и по-дурацки любит, но зато таким, какой он есть… То же самое и с дружбой. Сегодня нам по пути, и – ладно! А завтра, может, ты меня съешь или я тебя съем. Чего загадывать-то, как что повернется?
– Ты вообще думаешь, что говоришь?
– Не-а, не особо думаю. Зато я говорю то, что делаю!.. Ладно, Танька, я замолкаю! Так и быть, можешь немного понянчиться со своими иллюзиями. Все равно, как что серьезное или жизнью за тебя надо будет пожертвовать, сама увидишь – очередь не выстроится… Ладно, грозная русская Гротти, маленькая красивая Склеппи закрывает глазки! – заявила Гробыня и картинно откинулась на подушку.
Таня поняла, что никакая сила не заставит ее вновь лечь спать. К тому же она вспомнила о Гоярыне.
Она спустила ноги с кровати и проверила рюкзак. Запасной смычок, несколько плиток шоколада, одолженный у Ваньки обрывок скатерти-самобранки, перчатки, мазь для лица и рук. Неизвестно на какую высоту поднимется Гоярын. Драконы не боятся холода, пока внутри у них полыхает пламя.
Таня уже выходила, навьюченная рюкзаком и футляром, когда Гробыня вновь открыла глаза.
– Улетаешь? Мышки бегут из микроволновки? – поинтересовалась она.
Таня кивнула и выскользнула за дверь.
– Счастливо упасть куда-нибудь! Я мысленно машу тебе платочком! – пожелала ей вслед Склепова. Она закинула руки за голову и стала любоваться чужими снами, скользившими по поверхности Черных Штор.
Шторы протянули алчные кисти к Пипе Дурневой и принялись подзеркаливать ее сны. Вскоре по их темной поверхности, прильнув друг к другу щеками, закружились в страстном танго Генка Бульонов и Гурий Пуппер. Однако кружились они недолго. Внезапно Бульонов стал раздуваться, расти ввысь и вширь, и вот уже изумленный Пуппер едва достает ему до колена. Бульонов ухмыляется, поднимает руку с перстнем, произносит грозное заклинание ротфронтус  , и вот уже красная искра неумолимо скользит к макушке бедного Гурия. Миг – и Гурий уже шоколадный, от шрама на лбу до шнурков на ботинках. Бульонов ухмыляется, зловеще произносит: «Ути-пути!» – и тянет к Пупперу руки.
«Нет, – кричит Пипа. – Не смей!» Она кидается на помощь, пытается вырвать Гурия из рук ухмыляющегося Генки, но поздно. Шоколадная голова Пуппера откушена, и Бульонов с наслаждением жует ее. В углах его красного рта лопаются клейкие шоколадные пузыри. Сердце Пипы обливается кровью, однако помимо своей воли она ощущает волчий голод. Кидается к Пупперу и отламывает ему ногу. Пипа и Бульонов вместе едят шоколадного Пуппера, а по щекам у них медленно скатываются слезы раскаяния.
Гробыня покачала головой.
– Прощай, крыша! Здравствуй, дядя Зигмунд! Дай мне ключик от палаты № 6, чтобы запереться там от всех психов!

* * *

С рюкзаком и футляром Таня спускалась по Лестнице Атлантов. Это был не самый короткий путь наружу, однако Тане захотелось пройтись по утреннему Тибидохсу. В длинных коридорах и галереях гуляли сквозняки. Пахло сырым гипсом и пылью. У стен мелькали ускользающие призраки, из тех, что не осознали еще своей сущности и потому исчезали с рассветом. Пара бородатых домовых тащила куда-то упирающегося хмыря, бесцеремонно завязав ему мягкие, гнущиеся во всех направлениях руки морским узлом. Хмырь плевался и грозил им страшными муками.
Атланты вздыхали и грузно переминались с ноги на ногу. Своды Тибидохса вздрагивали. Кроме того, два атланта, как видно, были в ссоре, потому что смотрели в разные стороны и переругивались со скоростью двух реплик в неделю. Соседствующие с ними атланты хмурились, удрученные такой болтливостью, и основательно, со скоростью одной мысли в год, обдумывали планы мести.
Таня увидела Жикина. Он сидел на ступеньке Лестницы Атлантов и разглядывал чью-то оживающую фотографию, сделанную моментальным магоаппаратом.
– Скажи мне: почему? – спрашивал Жора.
Девушка на фотографии ничего не объясняла и только мотала головой. Услышав Танины шаги, Жикин быстро оглянулся и спрятал фото.
– Что ты тут делаешь, Жора? – спросила Таня.
Жикина она не любила и опасалась, что тот будет приставать к ней с занудными расспросами, а то и увяжется следом. Однако сегодняшний Жикин был другой.
– Как странно все под этим небом! Она любит не меня-его,  а меня-меня  . Те же, кто любит меня-его  , чужды и неприятны мне-мне  . Собой я быть не хочу, быть же другим не могу. Кто же я в таком случае? Существую ли я на самом деле, или я лишь тень себя-себя  ? – произнес он непонятно.
– Глубокая мысль, – по инерции небрежно сказала Таня и запоздало подумала, что, пожалуй, во фразе Жикина что-то есть. Хотя общий смысл от нее все равно, признаться, ускользнул.
Жикин, чудовищно напоминая кого-то, поднял брови.
– Если каждый день становиться чуть лучше, то под конец можно стать совсем скверным, – туманно изрек он и, нырнув под ноги ближайшего атланта, скрылся в одном из разветвляющихся коридоров.
Атлант, которому Жикин по рассеянности наступил на мизинец, запоздало топнул ногой. Кровля Тибидохса дрогнула, и Таня поспешно побежала вниз, опасаясь обвала. Ей вслед по высоким ступеням прокатилось с полдюжины камней.
Когда Таня наконец подошла к ангарам, солнце было уже на три ладони выше горизонта. Его диск выглядывал из белой мягкой тучи, заставляя вспомнить о яичнице-глазунье. Так и хотелось подпрыгнуть и насадить солнце на вилку. У раздвижных дверей ангара, безнадежно пропуская друг друг вперед, топтались три джинна-драконюха с ведрами ртути. Четвертый джинн, видно, рискнувший сунуться первым, катался по песку. Его полупрозрачное рыхлое тело было охвачено синеватым пламенем. Гоярын по настроению бывал очень точным в своих огненных плевках.
Заметив Таню, драконюхи оживились и на радостях едва не выплеснули ртуть ей на ноги. Таня постояла на свету, давая Гоярыну рассмотреть ее – в конце концов, дракон мог и обознаться, – и шагнула в полумрак ангара. Вспыхнули два ярких глаза. Гоярын заревел. Таню обдало дымом. Рев слился с лязгом металлической стены ангара – дракон хлестнул гибким хвостом. Взметнулись, расправились и опали кожистые крылья. Сбитая с ног резким порывом ветра, Таня упала.
Морда Гоярына нависла над ней. Треугольные ноздри втягивали воздух. Что-то шло не так. Это Таня ощутила сразу. Ее появление по странной причине взволновало Гоярына, вместо того чтобы успокоить его.
– Гоярын, это же я! – сказала Таня и, не решаясь встать, быстро забормотала успокаивающие заклинания. Они действовали – даже не отрывая взгляда от огненных глазниц Гоярына, она ощущала, как от ее кольца отрываются искры, – но их силы явно недоставало, чтобы погасить все возраставшую тревогу дракона.
Снаружи подозрительно звякнуло ведро. Гоярын вскинул морду, два раза прицельно плюнул огнем, а затем выпустил длинную испепеляющую струю огненного вала. Это была вежливая просьба на драконьем языке держаться от ангара подальше. Пламя пронеслось так близко от лица лежащей на песке Тани, что она ощутила, как у нее выгорают от жара брови.
Послышался торопливый топот. Плеснула, дробясь шариками, пролившаяся ртуть. Похоже, отважные джинны предпочли геройской смерти хаос отступления.
Гоярын втянул носом воздух. Его чешуйчатая голова скользнула мимо лица Тани, равнодушно сбила рюкзак и потянулась к футляру от контрабаса. Таня спохватилась, что ей не стоило входить в ангар с футляром. Особенно учитывая, что он был сделан далеко не из шкурок идиллических овечек. Ей вспомнилась история, где дракон разорвал защитника своей же команды, который неосторожно надел на матч перчатки из драконьей кожи. Начало истории было более-менее правдоподобным, а вот в ее деталях многие сомневались.
– Явная литературщина! Вот смотрите! Перчатки защитнику подарила невеста, кто ж еще, не тренер же… Среди тренеров недотепы редко встречаются, реже, чем среди невест… – рассуждала Шито-Крыто. – И, разумеется, их свадьба должна быть завтра, и, конечно, за матчем эта крошка наблюдала с трибун. Видя, какая участь постигла ее жениха, невеста раскидывает циклопов как котят… ну это без комментариев… и мчится на поле. Чем она, интересно, пробила купол? Отбойным молотком?.. Смотрим дальше: садится на окровавленный пылесос! Доигрывает матч! Защищает злополучного дракона от всех мячей и добивается победы! Поднимается над полем и прыгает с пылесоса. Падает вниз без подстраховочного заклинания, подползает к телу жениха (что его дракон, выплюнул, что ли?), обнимает его и произносит: «Мы соединимся в вечности, дорогой мой!» Длинноватая фраза для человека, пролетевшего триста метров ласточкой. Да она не успела бы даже буркнуть: «Мне капут!»
– А мне кажется, в этой истории что-то есть, – сказала тогда Таня.
– Это только Гроттершам кажется. Потому что эта невеста по рисунку типичнейшая Гроттерша… И вообще я специально у Абдуллы спрашивала. Он сказал, что никогда не слышал такую чушь, хотя пару раз драконы действительно набрасывались на игроков, на которых было что-то из драконьей кожи, – фыркнула Ритка.
Продолжая бормотать заклинания, Таня видела, как Гоярын коснулся носом футляра. Внезапно его огненные глаза перестали пылать и зажглись ровным, мягким светом. Рев стал гораздо тише и напоминал теперь серию нежных щелчков.
Таня торопливо отползла, и в самое время. Гоярын, забывший уже, что он не один в ангаре, лег. Он лежал, вытянув шею, касаясь носом футляра, и осторожно, нежно вдыхал его запах. Таня готова была поклясться, что Гоярын знает, чья перед ним кожа, и что он лежал уже так когда-то много столетий назад, уткнувшись носом в чешуйчатый бок, спокойный и умиротворенный.
Кто сказал, что у яростных драконов не бывает спокойных минут?!
Прошло немало времени, прежде чем Таня решилась подойти и коснуться футляра. Веко Гоярына чуть дрогнуло. Чтобы не сердить дракона, Таня открыла футляр, не сдвигая его с места. Убедилась, что струны контрабаса и смычок сухие. Нельзя, чтобы они обледенели, иначе финал будет печален.
– Ты летишь со мной? – спросила Таня.
Зная, что на помощь джиннов надеяться не приходится, она широко распахнула ангар, как рычаг используя валявшийся в углу лом. Яркий солнечный свет хлынул внутрь. Утро давно наступило.
Очень долго Гоярын, не щурясь, смотрел на солнце, а затем выполз наружу. Выполз и, оглянувшись назад, на футляр, словно не понимая, почему он не ползет следом, призывно рыкнул. Футляр не последовал за Гоярыном, но свежий воздух выветрил из ноздрей дракона его запах. Дракон успокоился и стал кататься по песку. Его чешуя, успевшая покрыться мхом, вскоре засияла, как кольчуга.
– Полетели! Там свет, там радость, там жизнь! – крикнула Таня.
Гоярын разбежался, раскинул крылья и тяжело взлетел. Несколько секунд он летел вдоль земли, а потом постепенно стал набирать высоту. В его полете были сила и мощь, заставлявшие джиннов-драконюхов с воплями разбегаться в разные стороны.
Таня торопливо нацепила рюкзак и, прыгнув на контрабас, произнесла Торопыгус угорелус  . Надо было спешить. Время не ждало. Магия драконбольного поля давно не обновлялась, и Гоярын пробил ее с налета. Таня увидела окутавшее его на миг фиолетовое свечение, оставшееся висеть в воздухе, когда сам дракон был уже над трибунами, и, пока оно не погасло, кинулась на контрабасе в брешь.
Длинный хвост Гоярына, издали напоминавший хвост воздушного змея, мелькнул выше и правее – дракон заворачивал к океану по короткому пути. Он давно не покидал ангара, и теперь ветер и полет пьянили его.

Внизу пронеслись Тибидохский парк, фонтан, пруд водяных, скользнули и сразу были заслонены лесом развалины сторожки Древнира. Гоярын набирал высоту, постепенно приближаясь к границам Буяна. Таня вглядывалась в облака. Она знала, что Грааль Гардарику  увидеть нельзя, но можно угадать, где она начинается, по размытости пространства за Гардарикой  . Небо, тучи и солнце имеют там совсем другой объем, точно смотришь на них сквозь матовое стекло.
Доверяя мудрому инстинкту, с лихвой заменяющему драконам разум, Гоярын скользил вдоль Гардарики  , приближаясь к месту пересечения семи радуг. В миг, когда Гоярын должен был слиться с радугами, Таня набрала скорость, нагнала его и прижалась к нему сверху. Лежа на контрабасе и почти распластавшись над спиной Гоярына между мерно поднимающихся опахал его крыльев, Таня пронеслась сквозь Гардарику  одновременно с драконом.
Полыхнули семь радуг, ослепили, закружили, и вот уже в лицо ударил влажный океанский ветер… Таня оглянулась. Буян исчез. Лишь интуицией мага, куда более безошибочной, чем зрение, Таня ощущала, что волшебный остров тут, рядом.
Она приотстала, несколько секунд скользила на контрабасе, вглядываясь в пустоту, а затем устремилась за Гоярыном, позволив встречному ветру очистить ее сознание от лишних мыслей и сомнений.
 

<< Глава 8 Оглавление    Глава 10 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.