Глава 6 - НОВЫЙ ДРУГ ХУЖЕ Б/У ДВУХ

Дядя Герман сильно пнул диван и, ушибив пальцы, запрыгал на левой ноге.
– Эй ты, манекенщик! Немедленно вылезай, хамская рожа! Не буди во мне зверя! – крикнул он.
Под диваном упорно молчали – лишь доносилось затравленное сопение.
– Халявий, вылезай! Ты мне нужен для серьезного разговора!
– Не вылезу! – пискляво отвечали из-под дивана.
– Я тебя шпагой нашарю!
– Не нашаришь! Так и буду сидеть в своей норке! Сам с собой разговаривай, братик! – снова ответили из задиванья.
В комнату вошла тетя Нинель. Она бережно несла тарелку, на которой лежала отварная курица. Курица была так обсыпана петрушкой, что казалась небритой. Кроме того, в спине у курицы злодейски торчала двузубая вилка.
– Германчик, стоит ли так переживать? Эдуард Хаврон утверждает, что переживающий человек без сахара поедает свои нервы, – промурлыкала тетя Нинель.
– Перестань цитировать этого идиота! Я его прикончу! – сквозь зубы процедил председатель В.А.М.П.И.Р.
– Хорошо, Германчик, не буду!.. Кстати, я не рассказывала? Эдуард Хаврон говорит, что он не боится смерти, а боится безденежья. И еще он говорит, что мой большой вес – это не наказание, а награда за голод в прошлой реинкарнации, – как зомби, откликнулась тетя Нинель.
– А-а-а-а! Еще одно упоминание о Хавроне, и следующая реинкарнация наступит для него уже завтра! Я гарантирую!
– Герман, не угрожай! Это низко. Мальчик – круглый сирота. У него нет ни мамы, ни папы! А у твоей секретарши есть родители? Хотя, судя по уровню ее интеллекта, ее только вчера сняли с горшка! – решительно сказала тетя Нинель.
Она села в кресло и, уставившись на тарелку, убежденно забубнила:
– Курица, твоя биологическая энергия перетекает в меня! Ты отдаешь ее мне без остатка! Я становлюсь сильнее, активнее, моя кожа молодеет! Отдай же мне все без остатка, курица, без обиды и зависти, и в следующем своем рождении в награду за свое великодушие ты родишься китом!
Дурнев раздраженно уставился на жену. Тете Нинель стало неуютно в кресле.
– В чем дело, Герман? Отвернись! Ты портишь мне биополе! Эдичка Хаврон называет это эстетическим насыщением. Хотя нет… Эстетическое насыщение – это когда просто смотришь глазами на красиво приготовленную еду. То, что я делаю сейчас, – биологический энергозабор. Мы с Айседоркой и с Эдичкой ели так молочного поросенка. Поросенка съел Эдичка, а всю его энергию забрали мы с Айседорой.
– Слопал поросенка? Один?
Тетя Нинель потвердила этот факт кивком.
– Эдичка был так любезен, что вместе с поросенком потребил твою, Германчик, черную зависть, которая отравляла мне жизнь. Он мне так и сказал.
– КАК? – растерялся Дурнев.
– Да-да, Германчик, не спорь! Все эти годы ты завидовал, что я такая большая, такая цветущая, а ты тощенький и зеленый, как дохлый крокодил. Ты скрыто комплексовал, ты расстреливал меня энергией своей черной зависти, и я стала набирать вес!
– Жрать надо меньше!
– Еда тут ни при чем. Я толстела, потому что мой организм только весом мог защититься от твоей вампирской ненасытности! Это ты сделал из меня динозавра!..
Тетя Нинель всхлипнула и, жалея себя, смахнула с глаза невидимую миру слезу. В кулаке у нее была зажата куриная ножка. Дурнев растерянно остановился рядом, переминаясь с ноги на ногу. От женских слез он всегда приходил в то же состояние, что и большая собака, а именно совершенно терялся. Ему хотелось выть и бегать вокруг.
Тетя Нинель некоторое время зорко наблюдала за ним, прикрываясь куриной ножкой, а потом сказала уже обычным деловым голосом:
– Герман! Принеси кетчуп! Только умоляю, не тот, что с красной крышкой! Какой дурак вообще его купил? (Кетчуп купил, разумеется, дядя Герман.) И вообще больше не вздумай следить за нами с Айседоркой, когда мы едем в «Дамские пальчики»!
– Откуда ты знаешь? – изумился Дурнев. Он был так удивлен, что даже не стал отрицать.
– Только у тебя, мой сладкий, могло хватить ума следить за кем-то на машине с мигалкой!.. Ты куда, Герман?! Ты что задумал?
Дурнев отправился к шкафу, порылся и выудил шпагу графа Дракулы. Не понимая, что он собирается делать, тетя Нинель поежилась и сбегала в кухню за сковородкой. Однако у дяди Германа были иные планы. Он лег животом на пол и стал шарить шпагой под диваном.
– Эй ты! Ну что, теперь вылезешь? А говорил: не достану! – спросил он с торжеством.
Халявий пискнул от ужаса.
– Герман, не вынуждай меня! У меня твоя такса! Вот смотри, я сейчас дерну ее за хвост и она заскулит!.. Эй, скули, кому сказал, упрямая животина!.. Не смей кусаться! Ай, дура-собака, отпусти палец! Щас в волка превращусь!..
Дурнев энергично кольнул шпагой. Халявий заохал.
– Ты что, братик, контуженый? Все, вылезаю, вылезаю!
Оборотень выбрался из-под дивана и виноватым сусликом застыл посреди комнаты. На пятке у него висела недовольная такса Полтора Километра. После двухдневного загула, сопровождавшегося преступной продажей бразильским туристам золотого зонтика, Халявий выглядел опухшим. Под глазом полыхал фонарь – последствие драки с охранниками клуба «Тринадцать попугайчиков», попытавшимися завернуть Халявия на фэйс-контроле.
– Мое терпение подошло к концу! Самое меньшее, что ты заслужил, – навеки вернуть тебя в Трансильванию, – сказал Дурнев.
– Только не это, братик! Ты не можешь так со мной поступить! Эти примитивные вампиры совершенно не моего круга! – замотал головой Халявий.
Дурнев, однако, так не считал.
– Это меня не волнует! Если ты надеешься и дальше портить нам жизнь, тебе придется это заслужить!..
– Как заслужить, Германчик? Хочешь, станцую тебе чего-нибудь, а, Дягилев? – с надеждой спросил Халявий.
– Я и сам себе станцую… И не прикидывайся психом! Прямо сейчас ты отправишься в Трасильванию и выведаешь, почему Малюта уверен, что вскоре вампиры захватят Тибидохс, – твердо сказал дядя Герман.
Халявий, не горевший желанием отправляться на историческую родину, долго упирался, взвизгивал, повисал на шее у тети Нинели, однако Дурнев был непреклонен. Халявию пришлось уступить.
– Ежели я не вернусь завтра к утру – хнык-хнык! – прошу считать меня жертвой произвола! Совсем ты не бережешь своего братика! – сказал он с укоризной.
Вонзив в паркет нож с костяной ручкой, оборотень долго нашептывал на него, затем перекувырнулся через нож и телепортировал.
Скрестив на груди руки, дядя Герман стал прохаживаться по комнате. Его грызла непонятная тревога.
– Нинель, принеси зудильник! Нам надо связаться с Пипой! – распорядился председатель В.А.М.П.И.Р.
– Я уже пыталась позвонить час назад, – легкомысленно сказала тетя Нинель. Она обсосала куриное крылышко и слизнула с косточки прилипшую петрушку.
– И что?
– Не получилось.
– И ты мне ничего не сказала?
– Германчик! Я не думала, что это так важно! Вечерком позвоним!.. Эй, ты куда?
Самый добрый бывший депутат ринулся искать зудильник. Найдя, схватил и принялся трясти. Зудильник искрил, потрескивал, поцарапанное дно было затянуто белым молочным туманом. Через некоторое время Дурнев отыскал лысегорский канал и Грызиану Припятскую. Насколько можно было понять, приглашенная на дневное магическое шоу, Грызианка сглазила ведущую и всех прочих участников. Теперь же она смирненько сидела на диванчике и, сложив ручки на животе, приветливо смотрела в зудильник бельмастеньким глазом.
Дурнев нетерпеливо смахнул Грызианку с экрана и вновь стал нашаривать Пипу. Однако вместо Пипы нашарился мрачный женоподобный ведьмак, красивший ногти на ногах малярной кистью.
– Нюта?! – спросил он капризно. – Это Нюта?
– Алло! Вас слушают! Говорите громче! – важно, с правительственной ноткой в голосе, отвечал Дурнев.
– Нюта, тут какой-то хмырь… – пожаловался ведьмак.
– Это Буян?
– Сами вы буян, противный хам! Это Фердыщинские топи!
– А ну повесь сейчас же зудильник! – вспылил Дурнев.
– Сам повесься, вампир! – парировал ведьмак и сгинул с экрана облачком дыма.
Дурнев сплюнул.
– Тьфу ты! Нелепость какая! Нинель, сделай что-нибудь, умоляю! Я не могу связаться с Пипой!
Они пытались раз за разом, однако Пипа упорно не отвечала… И не только она. Все тибидохские зудильники молчали. Под конец дядя Герман отважился даже позвонить Сарданапалу. Однако результат был тем же. Никто не отвечал. Грозовые тучи сгустились над Буяном.

* * *

Вечером над Тибидохсом запылал такой яркий, свежий и красивый закат, что Таня, чуткая к таким вещам, долго не могла отойти от окна. Она видела, как плоское солнце медленно погружается в океанские пучины. Океан был освещен так, что привычное восприятие пространства исчезло. Казалось, он существовал полосами и пластами – полоса воды, полоса неба. Горизонт дробился и отодвигался, сливаясь с океаном. И вот, не достигнув горизонта, солнечный блин вдруг надломился пополам и мягко растаял в рыхлом облаке. На небе акварелью прорисовалась тонкая и изящная луна.
В комнате Таня была одна. Она забралась на подоконник и, свесив ноги вниз, стала смотреть на луну. Вечер был так хорош, что Тане внезапно захотелось раствориться в нем без остатка, чтобы потом медленно, с глубоким вдохом шагнуть в ночь, получив всю ее силу.
«Ну я, прямо как Мефодий Буслаев, вбираю все энергии подряд!» – подумала она, вспоминая смутные слухи, ходившие об этой личности в Тибидохсе. Подумала и тотчас забыла и о Мефодии, и о лопухоидном мире. Мысли были неотчетливые. Они перетекали друг в друга, терялись и меняли форму так же, как ночные облака, быстро проносящиеся над Большой Башней. Едва ты успевал подумать, что облако похоже на корабль, как в следующий миг оно становилось лошадью или жирафом, а потом исчезало, сливаясь с соседними облаками.
Кто-то постучал в дверь. Таня подумала, что это Ванька, и ужасно обрадовалась, что он пришел. Такой вечер обязательно нужно было разделить с кем-то.
– Сезаммо распахнулло!  – не оглядываясь, крикнула Таня.
Она услышала, как Ванька вошел, приблизился к окну и остановился сразу за ней, у подоконника. Решив использовать Ваньку в полезных и мирных целях – не вечно же с ним ссориться! – Таня откинулась назад и, уперевшись лопатками о его грудь, положила затылок ему на плечо. Валялкин был теплым и стоял как влитой, не отходя от окна. Чем не спинка для экспромтом сочиненного кресла?
– Держи меня крепче! Я, может, засну. Не удержишь – пролечу пару десятков метров и воткнусь в камни, – промурлыкала Таня, медленно отпуская подоконник.
Это был не блеф. Таня была уверена, что Ванька начнет ворчать, рассуждая, что опасно, а что неопасно, но нет… Видно, и правильный Валялкин порой становился человеком и начинал понимать полутона.
Ванька обхватил ее за пояс. Таня почувствовала себя надежно, и, отбросив опасения, благодарно закрыла глаза. Ванька держал ее так крепко и уверенно, что она готова была поручиться: скорее Тибидохс рухнет, чем он отпустит ее.
– А у тебя руки вроде сильнее стали. Вот так, отлично… А теперь я буду спать! – заявила она, шагая в облако блаженства.
Время остановилось. Да и существовало ли оно когда-то? Возможно, время придумали те, кому было что терять, и хотелось притормозить ускользающие мгновения. Таня так никогда и не поняла, уснула ли она и как долго провела с откинутой головой на его плече.
– Надеюсь, Пипа и Склепова не припрутся в комнату! – сказала она с закрытыми глазами.
– Не припрутся. Я наложил на дверь снаружи магию древесной смерти. Любому, кто остановится рядом, – станет жутко, и он уйдет, – ответили ей.
– Древесной смерти? Разве мы такое проходили? – удивилась Таня.
Да и голос Ваньки показался ей странным. Она отстранилась, резко обернулась и едва не выпала в окно. За ней стоял Глеб Бейбарсов.
– Откуда ты тут взялся? Да отпусти меня! Давно ты тут? А куда делся Ванька?
Она перекинула ноги через подоконник и спрыгнула в комнату, быстро просчитывая варианты. Предположим, она действительно уснула. Тут был Ванька, потом заглянул Бейбарсов. Ваньке надо было куда-то отлучиться, и он попросил Бейбарсова ее подержать. Вот свинья!.. Нет, что-то тут не сходится.
– Это был ты? Все время? – спросила она подозрительно.
– Да.
– А почему ты не сказал, что это ты?
– Потому что меня никто не спрашивал. И потом, не мог же я допустить, чтобы ты вывалилась в окно?
– Так приличные люди не поступают! Они хотя бы предупреждают, когда их принимают за кого-то другого, – ворчливо проговорила Таня.
Глеб пожал плечами. Он был спокоен, как степной божок. Непоколебимо спокоен.
– А кто тебе сказал, что я приличный? Я даже не светлый. Я некромаг, – заметил он резонно.
Таня отвернулась. Она сообразила, что все, что она теперь скажет, заведомо будет выглядеть нелепо. Может, сменить тему и не зацикливаться на досадной ошибке? А если повернуть ситуацию? Если бы это была не она, а, скажем, Склепова? Гробыня наверняка не стала бы заморачиваться. Ну, полежал ее затылок минут пять на чужом плече – и что? «Пусть теперь не моет плечо до конца жизни!» – сказала бы Гробыня.
– Зачем ты вообще приходил? Просто по-соседски попросить спички? – недовольно спросила она.
Бейбарсов поднял палец и лениво, не применяя никакой видимой магии и не произнося заклинания, выпустил из ногтя короткую синеватую струйку огня.
– Зачем тогда?
Глеб подул на палец.
– Я хотел попросить тебя показать мне остров. Полетать со мной.
– Почему именно меня? У меня на лбу написано, что я экскурсовод-любитель? – подозрительно спросила Таня.
Бейбарсов улыбнулся.
– Мне почему-то показалось, что ты любишь летать. Впрочем, я, скорее всего, ошибся. Многие девчонки побаиваются ночных полетов… Если хочешь, мы полетим медленно на Пилотус камикадзис  . Я обещаю тебя не обгонять.
– В самом деле? Вот спасибо!.. Без этого обещания я ни за что бы не полетела!
Уже выдвигая из-под кровати футляр с контрабасом, Таня запоздало сообразила, что ее элементарно подловили. Уязвив самолюбие, умело сыграли на ее любви к полетам.
«Ну и пусть, – подумала она. – Пожалуй, будет неплохо, если мы пролетим перед окном у Валялкина. Это вправит ему мозги насчет магспирантуры. А тебе, мальчик-вуду, я продемонстрирую разницу между ступой и контрабасом. Ты узнаешь, что такое тибидохская ведьма!»

* * *

Вскоре они стояли на крыше Большой Башни, там, где старинный знак Леопольда Гроттера указывал направление на Лысую Гору. Таня провела ладонью по камню, который помнил ее отца.
«Пап, я тут! Пап, я уже старше, чем ты был, когда сбегал ночами из Тибидохса на Лысую Гору», – подумала она с нежностью.
Таня села на контрабас и, указав смычком направление, произнесла Торопыгус угорелус  . Влажный ночной ветер упруго толкнул ее в лицо. Если бы не ветер, Таня могла бы решить, что не летит, а зависла над землей. Темнота съедала звуки, скрадывала расстояние. Она съедала даже направление полета, и если бы не темная черепаха Тибидохса внизу и не золотая монетка луны над головой, Таня затруднилась бы сказать, где земля, а где небо.
На несколько минут она забыла о Глебе и удивилась, поняв, что он продолжает держаться рядом. Причем даже опережает ее на несколько метров.
«Ничего себе дела!» – удивилась Таня. Когда они стояли на крыше, она, признаться, подумала о старой ступе с иронией и даже сравнила ее про себя с пустой кадушкой из-под капусты. Одновременно Таня отметила, что Глеб, даже со старомодной ступой, ухитряется выглядеть естественнее, чем тот же Горьянов или Семь-Пень-Дыр на новеньких пылесосах.
Лица Глеба в темноте было не разглядеть. Таня только увидела, что он поднимает руку и подает ей знак. Пока Таня соображала, что это может означать, Глеб заложил умопомрачительный вираж и исчез.
Таня сразу прочувствовала преимущества ступы при выполнении внезапных перестроений и вертикальных маневров. Ступа управлялась короткой видавшей виды метелкой. Когда надо было резко набрать высоту, Глеб вскидывал руку с метелкой. Ступа мгновенно останавливалась и, точно штопор, ввинчивалась в небо. Достигнув нужной высоты, Глеб вновь придавал метелке горизонтальное положение.
Метелка выглядела смешной и растрепанной. В избе у алтайской ведьмы она наверняка валялась где-нибудь за печкой, и ею же под горячую руку колотили домашнюю нежить. Как разительно отличалась она от длинной, с золотыми буквами на рукояти метлы Гурия Пуппера, которой кощунственно было даже коснуться мусора и которая после каждого состязания уносилась особым джинном, и тот, в тишине, расправлял у метлы каждый прутик. Джинн был лично аттестован самой доброй тетей на благонадежность и имел соответствующий диплом об уходе за метлами.
Опасаясь отстать от Глеба, что означало бы явное моральное поражение, Таня подняла руку со смычком и устремилась вдогонку. В отличие от ступы, ее контрабас не был способен к вертикальным перемещениям под прямым углом к земле. Пользуясь этим, Бейбарсов всякий раз менял высоту, заставляя Таню промахиваться и проноситься мимо.
Под конец Таня сообразила, что, если срочно не изменит тактику, ей ничего не светит. Надо заставить Глеба играть по ее правилам. «Посмотрим, насколько хорошо его ступа справляется с мгновенными перевертонами, бочками, змейкой  и высшим пилотажем», – решила она. Таня удобно перехватила смычок, и ее контрабас стал чертить в воздухе хитрые вензеля, рассекая ночь стремительными перемещениями. В высшей точке мгновенного перевертона  , в который она вошла почти без подготовки, Таня боковым зрением увидела ступу. По тому, как ступа перемещалась, Таня сделала вывод, что Глеб потерял ее и срочно пытается нашарить ее глазами.
«Эх, какой момент для заговоренного паса! Жаль, это не драконбол!» – мелькнула озорная мысль.
Наконец Глеб нашел ее и резко бросил ступу вверх. Они сблизились. Таня с запрокинутой вниз головой, только еще завершавшая маневр, и ступа юного некромага.
– Noli me tangere! # – проворчал перстень Феофила Гроттера.
Они находились точно над центром острова – там, где в единой магической пуповине внешнего купола сходились все семь разноцветных радуг. Таня интуитивно чувствовала, что еще немного, и придется произнести Грааль Гардарика  , в противном случае они столкнутся с внешней защитной магией Буяна.
– Выше уже нельзя! Придется произносить заклинание перехода, а Поклеп и Зуби засекают все Гардарики!  – крикнула она, пользуясь тем, что Глеб оказался у нее по ветру.
Бейбарсов прокрутил метлу, заставив ступу завертеться штопором. Приблизился к Тане и дальше полетел, уже не спеша. Белки глаз у юного мага вуду светились в темноте. Таню это слегка напрягало. С другой стороны, она не могла не признать: Бейбарсов был чертовски привлекателен. У него не было Ванькиной гиперзаботы, переходящей в занудство. И родственников Пуппера у него тоже не было.
«Интересно, можно ли любить одного и чуть-чуть, совсем чуть-чуть, увлечься другим? Увлеклась же я тогда Ургом… Но это все равно ничего не значит!» – подумала Таня и ощутила к Ваньке, который был сейчас где-то внизу, в Тибидохсе, удвоенную нежность.
– Ты отлично летаешь. Я в тебе не ошибся, – поощрительно сказал Бейбарсов и этой снисходительной интонацией мигом все испортил.
– Да? Я за тебя рада, – вспыхнув, сердито сказала Таня.
Она терпеть не могла мужские похвалы свысока. Почему бы Бейбарсову просто не сказать: «Ты меня сделала, Танька! Еще немного, и я бы вывалился из ступы, пытаясь повторить за тобой перевертон  !» Он ведь, правда, едва из нее не вывалился. Попробуй удержись в деревянном стакане, который еще и переворачивается кверху дном!
– Обиделась? Я ведь не хотел ничего такого… – спохватился Бейбарсов.
Таня провела ладонью по полировке контрабаса, влажной от ночного тумана. В темноте она задела струну. Четкий одинокий звук был проглочен ветром.
– Я обиделась? Ничуть. Самое глупое, что может делать человек, это обижать и обижаться, – сказала она.
– Возможно. Я во многом еще не разобрался из того, что происходит во внешнем мире, – проговорил Глеб, подлетая совсем близко, чтобы не приходилось кричать. – Несколько лет – ну после того, как старуха выкрала нас, – мне было одиноко. А потом я привык.
– Ты же был там не один! Там же еще две девчонки были. Или вы не разговаривали? – поинтересовалась Таня с внезапным любопытством.
– Разговаривали, но только в последний год, когда мало-помалу разобрались с магией старухи. А до этого ведьма использовала чары. Мы слышали лишь ее голос и совсем не слышали друг друга. Приходилось общаться знаками. Мы даже по губам научились читать. Совсем без общения было не выжить. Тогда же я начал рисовать. Когда рисуешь – не так одиноко.
– И как там было? Тесная маленькая избушка в чаще? – спросила Таня.
– Я не сказал бы, что маленькая. Но и не изба. Землянка, не бросающаяся снаружи в глаза. Она уходила вглубь как раз настолько, насколько на кладбищах зарывают гробы.
– Зачем?
– Энергетический пласт некромага. Чем ближе к поверхности, тем он слабее. С магией вуду попроще, хотя для классической вуду желательны палящее солнце, воск, смола и высохшие останки. Еще лучше тела, которые нашли в пустыне, – сказал Бейбарсов. Он говорил равнодушно, как человек, который давно перестал чему-либо удивляться.
Незаметно оба перешли на Пилотус камикадзис  . Контрабас и ступа медленно летели рядом, почти соприкасаясь. Прямо над ними – рукой можно было дотянуться, хотя темнота и скрадывала расстояние, – мерцала магическая завеса Грааль Гардарики  . Ее слабое свечение рассеивало темноту. Луна сквозь Гардарику  была видна, как сквозь зеленое бутылочное стекло. Зато Тибидохс внизу почти пропал. Лишь угадывались темные очертания башен и нечеткая, но определимая линия побережья.
– Расскажешь, как там все было? – спросила Таня.
– А стоит ли? У каждого свои истории. Убежден, тебе тоже есть о чем вспомнить, – уклончиво отвечал Бейбарсов.
– Расскажи! – повторила Таня. Ей отчего-то важно было знать.
– Как хочешь… Меня старуха перенесла туда первым. Аббатикову недели через две, и Ленку Свеколт через месяц. Там были еще и другие, человек пять, мальчишки и девчонки, но они не выжили. Я их почти не запомнил. Тот год для меня прошел как в тумане. Только первый миг в память врезался… Темная сырая комната. На столе коптит лампа. Тускло, слабо. Но кое-что все же видно. Кости, воск, иглы, какой-то веник с человеческим глазом… Внутренности. И еще что-то неопределимое, страшное шевелится по углам и под землей. Старуха вышла и захлопнула дверь… И все эти шорохи, утробные звуки, хохот сразу стали сильнее. То в одном углу, то в другом, то прямо подо мной. Я стоял у лампы, почти прижался к ней. Казалось, шагну в темноту – и все, конец, растерзают… И тут слышу тихий такой звук – точно когти царапают по дереву, – и ко мне из темноты, прямо на свет, выходит мертвый, почти облезший кот и начинает тереться о ногу… Я закричал и потерял сознание. А потом старуха вернулась и вылепила меня из воска. Очень быстро и точно. Сделав это, она вымазала фигурку кровью из моего пальца и в тесной клетке подвесила ее к потолку. И сказала, что теперь воск – это я и если я попытаюсь бежать, то сразу умру.
– И ты ей поверил?
– Ей нельзя было не поверить. Я не мог даже приблизиться к клетке. Клетка начинала нагреваться, а фигурка плавиться. Однажды, когда старуха куда-то улетела, я решился бежать. Обвязался мокрыми тряпками и кинулся к клетке. Мне почти удалось дотянуться до нее, но я от боли потерял сознание. Все руки были в ожогах, тряпки на теле дымились. Больше я не пытался. В тот день я поклялся себе, что буду учиться некромагии и вуду, узнаю все, что знает старуха, и убью ее. Милое такое детское желание. Оно так и не осуществилось. Когда старуха умерла, мы даже плакали, особенно девчонки.
– А девчонкам было тяжело?
– Еще бы. Особенно Жанне поначалу. Она дома у себя с плюшевым медведем спала. А тут упырь приходит ночью искать отрубленную руку, а рука заползла под одеяло и пытается согреться у тебя на груди. И ногти у нее отшелушиваются, как половинки речных ракушек…
Бейбарсов быстро взглянул на позеленевшее лицо Тани и усмехнулся.
– Тему пора менять. Это сугубо дневной разговор, и вести его надо в полдень при ярком солнечном свете. А теперь у меня идея. Давай удерем на эту ночку с Буяна и смотаемся на Лысую Гору.
– Зачем?
Глеб откинул со лба волосы.
– Перекусим где-нибудь. А еще мне хотелось бы порисовать. Говорят, там есть живописные улочки.
– Ага… Крайне живописные. Если оборотни не разорвут холст, а мертвяки не подгрызут ножки мольберта, – сказала Таня.
– Не подгрызут, – небрежно уронил Бейбарсов, и Таня вновь ощутила исходившую от него силу.
Такого и томный бледный вампир обойдет стороной, и рыхлый мертвяк, булькая, заберется в гроб прежде, чем наступит рассвет.
– Летим? – нетерпеливо повторил Бейбарсов.
Таня еще прикидывала, соображая, успеют ли они вернуться к рассвету, как вдруг что-то изменилось. Оба – и она, и Глеб – испытали мгновенную интуитивную тревогу, знакомую всем магам и даже части лопухоидов. Они замолчали и тревожно стали озираться.
– Это там, с той стороны Грааль Гардарики  ! – негромко сказал Бейбарсов.
Защитный купол стал наливаться снаружи плотным розовым светом. Казалось, некая сила давит извне, стремясь проникнуть внутрь. Некоторое время розовое свечение становилось насыщенней, приобретая зловеще-пурпурный оттенок. Вскоре на него невозможно стало смотреть – только сквозь прищуренные веки. Таня ощущала холод магического огня. И еще одна странность – новое пламя, охватившее извне защиту Тибидохса, ОСЛЕПЛЯЛО, но НЕ ОСВЕЩАЛО. Силуэт Бейбарсова, смычок в Таниной руке и ее собственные колени, обхватывавшие контрабас, оставались такими же темными и нечеткими.
– Полет на Лысую Гору отменяется. Пожалуй, нам лучше вернуться. Сейчас, – твердо сказал Бейбарсов.
– Не волнуйся! Гардарика  не пропустит ничего лишнего! Это невозможно! – уверенно произнесла Таня, вспоминая утверждения Поклепа и Сарданапала, но в этот миг… нет, это был не треск и не всполох. Это было нечто, для чего ни древний язык магов, ни куда менее совершенный язык лопухоидов не отыскал пока названия.
Розовое сияние упруго толкнуло их ослепляющей ладонью. Семь защитных радуг Тибидохса попытались отсечь вторжение, но все, что они смогли, это подхватить Таню и Бейбарсова, и, не церемонясь, отбросить их внутрь купола, туда, где странное сияние слабело.
Таню швырнуло на гриф контрабаса. Пытаясь обхватить его, чтобы удержаться, она сделала неловкое движение смычком, и ее несколько раз провернуло вместе с контрабасом в воздушном потоке. Это был не полет и не маневр, а унизительное падение. Таня не пыталась уже понять, где небо, а где земля – в этом мельтешении это было уже бесполезно. Глаз не успевал отмечать происходящее. Она вцепилась в гриф контрабаса левой рукой, правой вытянув вперед смычок. Это был единственный способ перевести падение в минимально достойный полет, но не раньше, чем завершится этот безумный кавардак.
Где-то – внизу, вверху? – все смешалось в этом несущемся на громыхающей колеснице мире – скорбным огрызком карандаша мелькнула Большая Башня. Затем на еще более краткий миг Таня увидела бледное лицо Бейбарсова и метелку в его руке, жестко прижатую к ступе. В отличие от Тани его падение было контролируемым – ступу не кувыркало, хотя и несло к земле со стремительностью выпущенного из катапульты камня.
Таня внезапно осознала, что если сила, несущая их вниз, не вернет их инструментам способность к полету, то не спасут уже ни Ойойойс шмякис брякис,  ни Чебурыхнус парашютис форте.  Против стихийной неведомой магии бесполезны и смешны все нелепые заморочки магов и чародеев, балующихся на досуге драконболом и летающих на семейных диванах оторваться на Лысую Гору.
Таня закрыла глаза. Даже учитывая, что их швырнуло от самой Гардарики  , из высшей точки купола, падение не могло занять больше двадцати – двадцати пяти секунд.
«Вот и все – смерть! О чем думают перед смертью?.. Как же я не приготовила последней фразы? Папа, сделай что-нибудь!.. Дед! Да что же это?» – Мысли то путались, то становились предельно ясными. Она открыла глаза. Все происходило так стремительно, что Таня не успевала испугаться.
Внезапно совсем рядом вырос потрескавшийся зубец стены Тибидохса, залитый холодным розовым сиянием.
«Почему так быстро?» – с обидой подумала Таня. Она отчетливо поняла, что сейчас ее еще раз провернет и ударит о стену спиной и головой. Что ж… все произойдет мгновенно. Она снова закрыла глаза и покорно стала ждать удара.

Это будет сейчас… нет, сейчас… Раз… два… три… Странно… ну когда же… А вдруг все произошло так быстро, что она не успела ничего ощутить? Да, сомнений нет – она уже ТАМ. А не открыть ли глаза? Нет, если она уже там, то вокруг наверняка что-то иное. Что-то такое, к чему нужно морально приготовиться. Вдруг она сейчас во тьме – и открывай, не открывай глаза – ничего не изменится? Для начала стоит проверить, есть ли вокруг хоть что-то?

Таня попыталась шевельнуть рукой. Зачерпнула пальцами воздух, пошарила… Нет, рука у нее есть, несомненно. Камни, а тут… гладкое, деревянное… Пальцы зацепили звякнувшую струну… контрабас! Просто подарок для Потустороннего Мира, если это, конечно, не какое-нибудь его отражение!
Таня открыла глаза. Она увидела сероватое, уже светлеющее утреннее небо и зубчатую стену, шероховатые камни, которыми была выложена стена сверху. Щекой она ощущала неровности камня и мелкий песок. Рукой она сжимала гриф контрабаса, однако не видела его глазами, поскольку голова ее смотрела в другую сторону.
Она лежала на Тибидохской стене где-то у Башни Привидений. Привидений? А вдруг и она теперь призрак… Заманчивая перспектива, нечего сказать. С поручиком Ржевским и Недолеченной Дамой они составят прекрасное трио. Интересно, что будут говорить в Тибидохсе? О, призрак Безумной Гроттерши опять шляется ночами! Дрыгус-брыгус  тебя, Гротти! Топай отсюда – надоела, постылая!
Внезапно в поле ее видимости возникла нога. Некоторое время Таня созерцала туго зашнурованный высокий ботинок военного образца, размышляя, кого могло потянуть на такую брутальную обувь. Что там зеркало души – обувь или глаза? Ох-ох-ох! Туговато стало с цитатами. А если и то, и другое? И даже вместе? Нет, глаза на обуви выглядели бы совсем печально. «Это было бы верным призраком того, что она пришла. Моя шиза… „Тук-тук, я останусь до понедельника?“ – спрашивает она. „Да нет проблем!“ – подумала Таня.
– Тебе помочь? – спросил у нее голос.
Таня скосила глаза. Ага, Глеб Бейбарсов, мальчик-вуду! Вот она, приставочка к высоким ботинкам!
– Не знаю. А я себе ничего не сломала?
– Не-а.
– Даже контрабас?
– Похоже на то.
– Странно. Неужели все-таки ойойойс  помог?
– Не думаю, что ойойойс  … Нас что-то подхватило. Уже у самой стены. Что-то другое…
Таня осторожно встала. Все кости были целы. Контрабас тоже не пострадал. Разве что парочка царапин, которые потом можно будет вновь покрыть лаком.
– Хотел бы я знать, что это была за розовая вспышка? Розовый туман просочился сквозь Гардарику,  и ничто не смогло ему помешать. Это из-за него мы чуть не разбились, – задумчиво сказал Бейбарсов.
На дне сознания Тани шевельнулась тревога, всплыло на миг что-то, стойко связанное со словом «розовый». Облако? Свет? Дым?
– А я ничего не хочу знать. Во всяком случае сегодня! Сейчас я хочу просто спать… А думать… думать буду завтра… Или не думать совсем… – устало произнесла Таня.
Она взяла контрабас, который показался ей очень тяжелым, и пошла по стене, вдоль серых зубцов, нечетких в этот предрассветный час. Башня Привидений и стоявший возле нее Бейбарсов медленно уплывали, пока их не скрыл молочный туман.
 

<< Глава 5 Оглавление    Глава 7 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.