Глава 7 - СЕДЬМАЯ БУКВА В СЛОВЕ «СМЕРТЬ»

Поджав под себя ноги, Шурасино сидел на ковре-самолете и грустно ковырял пальцем в проеденных молью дырах, разглядывая восточные узоры. Он представления не имел, куда ему лететь и что делать дальше. Порой ему хотелось закрыть глаза и камнем броситься с ковра в океан, который лежал внизу, укутанный белыми ватками туч.
Вотон и Пустеллий велели выдать ему самый старый, самый никчемный ковер. Летать по прямой он отказывался, предпочитая всем фигурам извилистую петлю. В полете ковер быстро обледенел, и при каждом сильном боковом порыве ветра Шурасино рисковал перейти в свободное планирование.
Ошейник удаленной смерти, заклепанный на шее, как у раба, доставлял Шурасино немало тревог. Порой он ощущал легкое покалывание, напоминавшее, что ошейник не дремлет и напоминает ему о необходимости проявлять рвение. И Шурасино начинал проявлять его, бестолково кружа над океаном. Внутреннее магическое зрение, которым магистр обладал в полной мере, подсказывало, что духи эфира где-то рядом. Порой они бойкими лиловыми искрами или дрожащими болотными огнями проносились совсем близко, почти перед носом, но Шурасино даже не предпринимал попытки их перехватить.
Он знал, что это бесполезно. Поймать разбушевавшегося эфирника так же сложно, как заколоть вилкой на лету мечущуюся по кухне зеленую муху. Загнать же духов эфира обратно заклинанием Ферстаан фламенки фрондикт  можно было только всех разом, духи же, зная это, рассредоточились.
«Раз эфирники здесь и дразнят меня, следовательно, и пикирующая крепость относительно недалеко. Но где они ее спрятали?» – размышлял Шурасино, с тоской озираясь. Он прочесал уже не одну сотню километров – и все безрезультатно. Скорее всего эфирники, издеваясь, перегоняли крепость с места на место.
Зная, как у духов обстоит дело с чувством меры и чувством времени, Шурасино не сомневался, что в эту игру, не изменяя правил, они могут играть и тысячу лет, и две, и десять. Пока камень пикирующей крепости не превратится в песок. Но только еще раньше пробьют часы самого Шурасино.
«Взгляни на браслет!» – вдруг услышал магистр настойчивый голос. Не поняв толком, кому он принадлежит, магистр закатал рукав. Он увидел широкий железный браслет, кое-как посеребренный и даже местами облупленный. Такой вполне может валяться в сундуке бедного портного, сорок лет назад купившего его спьяну молодой жене, которая все равно через два месяца ушла к сапожнику.
«Кажется, в последний раз браслет выглядел иначе. Ну и пускай. Кто же требует постоянства от магических предметов?» – подумал Шурасино.
Он хотел уже опустить рукав, но внезапно его запястье обожгло болью. Юному магистру почудилось, что в кожу ему вонзились сотни раскаленных игл. Завопив, он принялся трясти рукой, зная, что снять браслет невозможно. Затем торопливо обернул руку краем ковра, пытаясь остудить раскаленный металл.
Наконец боль отступила. Браслет, прильнувший к коже, разжался и стал чуть свободнее. Шурасино смог сдвинуть его и прочесть мелкие, четко отпечатавшиеся на его коже буквы, окольцевавшие всю руку.

«ЛЕТИ НА ЗАКАТ. К ИСХОДУ ТРЕТЬЕГО ЧАСА ТЫ ОБНАРУЖИШЬ ПИКИРУЮЩУЮ КРЕПОСТЬ. ЭФИРНИКИ ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕ ПОМЕШАЮТ. НА ПИКИРУЮЩЕЙ КРЕПОСТИ ТЫ НАПРАВИШЬСЯ НА ЗАПАД. НА МЕЛКОВОДЬЕ ТЫ УВИДИШЬ ВОДНОГО ДРАКОНА И МАЛЬЧИШКУ – АТАКУЙ ИХ. ПОТОМ ПРОДОЛЖАЙ ПОЛЕТ И ПОДБЕРИ ДЕВУШКУ. ОНА БУДЕТ ЖДАТЬ ТЕБЯ НА ВЕРШИНЕ ХОЛМА У СЛОМАННОЙ СОСНЫ. ТЫ ДОСТАВИШЬ ЕЕ К АРАПСУ И ВЫСАДИШЬ НА ДОРОГЕ, КОТОРАЯ ВЕДЕТ ОТ ДИКИХ ЗЕМЕЛЬ».

Шурасино был не настолько глуп, чтобы сомневаться, что все прочитанное на руке, правда. Он знал, что найдет крепость именно там, где подсказал ему браслет, да только облегчения или радости почему-то не было.
– А ошейник удаленной смерти? Если я найду крепость и сразу не верну ее в Борей, он убьет меня! – робко произнес Шурасино.
«НЕ БЕСПОКОЙСЯ О НЕМ!» – обожгло его болью.
Браслет провернулся на руке у Шурасино, и на нем поочередно вспыхнули три руны. Шурасино ощутил сильный рывок. Дыхание у него перехватило, шею оцарапало. Он увидел, как за обледенелым срезом ковра, навсегда исчезая, мелькнул сломанный ошейник. Ошейник кувыркался в полете, сжимался и выпускал бесполезные уже отравленные шипы, которые должны были пронзить юному магистру горло, если бы ошейник остался у него на шее.
Пораженный Шурасино схватился за горло, растирая его. Он точно знал, что снять ошейник невозможно – ни с помощью магии, ни пилой, ни зубилом. Ошейник заключал абсолютную воздушную магию, которую не одолел бы ни один даже самый сильный маг их стихии. Но тот, кто послал ему браслет, сделал это. Он сломал ошейник, как детскую игрушку. Шурасино ощутил, что его бьет озноб. Он даже не обрадовался освобождению. До этого момента у него было два господина – градоначальники Борея, управлявшие им с помощью ошейника, и таинственный хозяин браслета. Теперь же повелитель остался один.
– А если я не сделаю того, что ты требуешь? – тихо спросил Шурасино.
Боль была такой сильной, такой пронизывающей, что он едва не скатился с ковра и вцепился в его кисти. Внутри у него словно прошлись раскаленным огнем.
«В СЛОВЕ «СМЕРТЬ» ШЕСТЬ БУКВ. СЕДЬМАЯ БУКВА САМА СМЕРТЬ!»  – услышал он.
– Все, все, все! Я уже лечу! – в ужасе пролепетал магистр.
Не мешкая, Шурасино развернул ковер и быстро полетел на закат. Он мчался так стремительно, что не обращал внимания ни на леденящий ветер, ни на мелькавших лиловыми искрами духов, раздраженно попискивающих и крайне недовольных таким пренебрежением. Судя по тому, что эфирники мельтешили теперь втрое чаще, магистр догадывался, что с крепостью у них что-то не ладится и они не могут перегонять ее с места на место. Некоторые духи, пытаясь раздразнить Шурасино, петляли прямо перед его носом резвым мотыльком или даже усаживались на ковер, и тогда магистр видел самого себя – долговязого, длинноносого и крайне озабоченного.
«Неужели я – это я? Не хочу, чтоб я был я. Почему я это я? Хочу, чтоб я был не я. Но если я буду не я, то я все равно буду я, и где будет то я, что было я?» – отрывисто и бессмысленно думал он, вглядываясь вниз.
Юный магистр давно уже потерял счет времени – все выдуло из него ледяным ветром, но, должно быть, прошло не больше трех часов, когда прямо перед ним, выступив, казалось, из вод океана, выросла темная башня пикирующей крепости.
В тот миг, когда Шурасино, подогнав ковер вплотную, неуклюже перелез с него на крышу башни и нырнул в слуховое окно, эфирники запищали и растаяли. Он понял, что он выполнил миссию и выиграл.
Только было ли это выигрышем?

* * *

Постукивая по камням секирой, рядовой Гуннио прохаживался по стене Арапса, изредка подходя к зубцам и бросая взгляд вниз, на зеленую равнину, волнисто перечеркнутую извилисто текущей рекой. Вдали синел лес. Между лесом и Арапсом, на равнине, то там, то здесь протянулась цепочка крошечных темных точек. Некоторые, чуть более крупные, перемещались быстрее, маленькие – медленнее. Гуннио знал, что там проходит дорога, соединяющая Арапс с Дикими Землями. Маленькие точки – пешие путники, быстрые точки – всадники, а длинные медленно ползущие мохнатые гусеницы, покрытые тончайшими волосками, – обозы, которые сопровождают копейщики. Порой Гуннио жалел, что, завербовавшись в армию, не попросился в копейщики обозной охраны. Дисциплина у них не такая суровая, да и белый свет можно посмотреть. Правда, новобранцев в копейщики берут неохотно. Выучки не хватает, да и дезертировать легко – леса кругом.
Рядом вертелся Псойко Рыжий, назначенный вместе с Гуннио в караул.
– Ох-ох! Чего-то мне как-то поплохело с утра, – ныл он, дыша на Гуннио перегаром.
– Опять купцов с паленой самогонкой через свой пост в город пускал? – догадался Гуннио. – Смотри, донесут Дю Биллю…
– Все равно дальше передовой не отправят… Эх, вот бы снова на площадь к детишкам, солдатиками торговать! – вздохнул Псойко.
Однако даже искренняя скорбь не задержалась надолго в его голове. Внезапно он посмотрел со стены вниз и заинтересованно шмыгнул носом. Искреннее переживание сменилось не менее искренним азартом.
– Собака, глянь, по лугу бежит. Вот стерва! Жаль, арбалета нет… Камнем ее разве уцелишь!
И Псойко, отношения которого с собаками были самые что ни на есть собачьи, побежал по стене, соображая, нельзя ли отбить где от расшатавшегося зубца камень.
Закинув на плечо секиру, Гуннио направился в другую сторону, как вдруг мир перед ним взорвался болью. Он почти ослеп, заглатывая воздух, как выброшенная на берег рыба. Боль была такой сильной, что Гуннио даже не понял в первое мгновение, откуда она исходит. А когда понял, то, морщась от боли, поспешно закатал рукав.

«ТЫ БУДЕШЬ ЖДАТЬ У ВОРОТ АРАПСА. ЗАВТРА К ВЕЧЕРУ ЗДЕСЬ ПОЯВЯТСЯ ПАРЕНЬ И ДЕВУШКА. ТЫ УЗНАЕШЬ ИХ. Я ПОДАМ ТЕБЕ ЗНАК. ТЫ СХВАТИШЬ ПАРНЯ ПО ИМЕНИ ЯГУНИ И НАДЕНЕШЬ ЕМУ НА ЗАПЯСТЬЕ БРАСЛЕТ ПОВИНОВЕНИЯ. ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ – УЗНАЕШЬ ПОТОМ».

«Браслет повиновения? А где я его возьму?» – прикинул Гуннио. Он сделал шаг, и что-то звякнуло у него под ногой, хотя Гуннио мог поклясться, что там, куда он ставил ногу, только что ничего не было.
– Смотри! – услышал он удивленный голос подскочившего Псойко. – Ты что-то уронил!
«Ясно, – подумал Гуннио. – А что, если я сейчас возьму этот второй браслет и запущу его со стены. Он что, снова появится?»
«НЕТ, НО ТЫ УМРЕШЬ ОТ БОЛИ! ТВОЯ АГОНИЯ БУДЕТ ДОЛГОЙ», – услышал он настойчивый голос, который не мог принадлежать никому – только браслету. Гуннио стало жутко. Он уже хорошо усвоил, как браслет пресекает все попытки к неповиновению. Лучше сделать все так, как он велит.
– Значит, парня зовут Ягуни, – вслух произнес Гуннио. Ему смутно казалось, что некогда он уже слышал это имя. Но где, когда? Этого Гуннио вспомнить не смог и утешил себя мыслью, что мир полон одинаковыми именами.
– Завтра… – пробормотал он, соображая. – А ведь завтра как раз мое дежурство у подъемного моста! Клянусь землей, этот браслет ничего не упустил.
Гуннио петлей захлестнуло разочарование. Он ненавидел повиноваться. Особенно когда приходилось смиряться перед жалким браслетом, диктующим ему свою волю. Возможно, правильнее будет взять секиру и вообще отрубить себе руку. Но к этому Гуннио еще не был готов. Для такого поступка требовалось мужество в большем объеме, чем он располагал на данный момент.
В поисках утешения Гуннио сунул руку под панцирь и достал зеленого медведя. «Я не хочу подчиняться! Не хочу! Не хочу быть рабом боли!» – сказал он медведю, гладя его выщипанный синтетический мех.
Рядом замаячила любопытная подмигивающая физиономия Псойко Рыжего.
– Что это такое? О, игрушка! Малютка Гуннио играет в игрушки? Что это за зеленый урод?
Гуннио медленно повернулся к нему. В следующий миг Псойко Рыжий уже болтался ногами в воздухе в опасной близости от края стены, придерживаемый за панцирь лишь могучими руками рядового Гуннио.
– Я же не сказал ничего такого? Зачем все так близко принимать к сердцу! Я сам обожаю солдатиков! – ныл он.

* * *

Гробулии Склеппи совсем не нравилось место, куда она попала. Больше всего оно смахивало на дешевый трактир, где за пять медных монет можно получить ужин, кружку пива и ночлег – все соответствующего качества. В большом, грубо сложенном камине горел огонь. Закопченный потолок нависал над длинным, изрезанным ножами столом. За столом почти не было свободных мест – за ним сидели мужчины и женщины, молодые, старые, средних лет, но в основном неважно одетые и выглядевшие так, словно удача не один год вытирала о них ноги. Мало кто разговаривал между собой, те же, кто разговаривал, держались осторожно. Похоже, никто или почти никто не был знаком между собой. Кое-кто озирался с неменьшим любопытством, чем Гробулия. У многих были в руках узелки с вещами, как у нанимающихся на работу.
«Деревенщина и городская беднота!» – определила Склеппи, которой достаточно было скользнуть взглядом по их одежде и лицам. Нельзя сказать, чтобы ее появление вызвало особенный интерес или беспокойство, не то это было место, однако некоторые поглядывали на нее не без любопытства. Роскошные фрейлины нечасто осчастливливали этот трактир своим присутствием. Склеппи скользнула к дверям, надеясь поскорее выбраться отсюда, но тут пламя в камине полыхнуло, и рядом с камином возник новый телепортант.
Это был смуглый вертлявый мужчина с прилизанными волосами и большой волосатой родинкой на подбородке, которую он искусно маскировал под испанскую бородку. Его появление произвело среди собравшихся большой переполох.
– Наконец-то! Мы ждем вас второй час! – взвизгнула румяная девушка с узелком.
Несколько мужчин кинулись пожимать мужчине с родинкой руку. Тот завертелся между ними ужом, ухитряясь говорить сразу со всеми.
– Здорово, Дантей!.. Еще скрипишь, Факелт? Пегий Асс! Елкис-Палкис, жив, бродяга? Как твое ничего, Пруй Дох?.. О-о, Арамис Даун! Неважно выглядишь, старик! Опять грозный мафиозный удмурт Утюгофф закапывал тебя по шею в сугроб?.. О, эти жестокие рюсы! За дело, друзья, за дело! У Чуни Дамова есть что вам сказать!
Не церемонясь, Чуня растолкал остальных и вскочил с ногами на стол, опрокинув несколько пивных кружек.
– Слушайте все! У меня есть предложение, которое насмерть испугает всех дохляков и всех ничтожеств, если таковые среди вас обнаружатся! – крикнул он.
– Ты не крути, ты дело говори! Кого грохнуть надо? – буркнул коренастый молодой человек с семью молниевидными шрамами на лбу.
– Успокойся, Пюн Даль! Сейчас ты все узнаешь! Уважаемые дамы и господа! Позвольте мне вас так называть, хотя многие из вас ничего не видели в жизни, кроме кирки или лопаты! Позвольте короткое философское вступление. Философия, если кто не знает, это то, что придумали умники, чтобы пудрить нам мозги!
– А ты их не пудришь? – крикнул кто-то.
– Ничуть! Я их промываю от иллюзий! – нашелся Чуня. – Посмотрите на себя со стороны! Что вы такое? Вы богачи? Нет! Вы умны? Снова нет! Может, красивы? Опять нет! Положа руку на сердце, многих ли из вас устраивает его внешность? Не испытываете ли вы омерзение, когда глядите в зеркало?
– Дело говорит парень! Я б это зеркало зубами изгрыз! – крикнул Факелт, во рту у которого был самое большее один зуб.
– Не учи нас жить! Лучше дай нам денег! – отхлебывая пива, крикнула ведьма в старомодном ветхом шушуне.
– Я дам тебе то, что лучше денег, Брутни Жирс! Тебе не нужно будет пятнадцать лет подряд продавать первый поцелуй! Я знаю, как исправить ошибку судьбы! У тебя будут слава, роскошные экипажи и сотни слуг! И не когда-нибудь, а на этой же неделе!
– А у меня? Я тоже хочу! – крикнула другая девица еще более потрепанного вида.
– И у тебя! И у тебя, рыжий! И вообще у всех!
– Валяй дальше! Мне нравится тебя слушать! – ухмыльнулся Пегий Асс.
– Еще бы! Однако я вижу на ваших лицах нетерпение! Вам хочется поскорее узнать, что же такое мелет этот парень и может ли он сдержать свое обещание? Сколько дней в неделе, Пюн Даль?
– Семь, кажись, всегда было, – подозревая подвох, осторожно ответил тот.
– Точно, семь! А вот и мое предложение! Мы с вами заключаем договор на десять лет, который вы подписываете каплей своей крови! Кровь мудрее чернил! Шесть дней в неделю вы будете вкалывать в каменоломнях от рассвета и до заката, пока не заржавеет лом, и спать на одеяле из крысиных шкурок. И упаси вас огонь работать плохо. У тамошних надсмотрщиков длинные бичи и скверный характер… Улизнуть от работы никому не удастся, уж в этом-то не сомневайтесь.
– Ты что, озверел? А что мы за это будем иметь? – пискнула Брутни Жирс.
– Немало! Каждый седьмой день вы будете проводить в телах первых богачей, знаменитых певцов, царских фавориток, гвардейских красавцев, грозных полководцев и всех тех, кому вы тайно завидуете и на чьи экипажи смотрите лишь издали, как жалкие моськи! И это будут другие тела, изнеженные, гибкие, ухоженные – не ваша грубая простонародная плоть! Любая ваша прихоть – какой бы она ни была – исполнится в тот же миг! Выпивка, еда, танцовщицы, любые удовольствия, какие вам только в голову придут! Итак, шесть дней каторги за один день райского блаженства! Думайте, друзья мои, а вот и бумаги, которые вы должны будете подписать!
Елкис-Палкис поскреб заскорузлой пятерней затылок.
– Ишь ты, заманчиво… А ты того… не врешь? Сами-то богачи и все эти красавицы согласятся? Какая им корысть уступать свои тела нам? Сами-то они где будут? – спросил он подозрительно.
– В ваших телах, разумеется. На каменоломне. Будь мальчиком пай, ломом махай!
– А если откажутся?
Чуня потряс кожаной папкой.
– Отказаться они не смогут. Это уж дудки! Договор, подписанный кровью, нарушить нельзя. Можете взглянуть сами, если кто не верит! Да только осторожнее, все бумаги подлинные!
Арамис Даун и Факелт бросились к бумагам. Факелт долго и придирчиво скользил носом по строчкам, буквально внюхиваясь в них.
– Кажись, все без обмана. Уж я-то долго был писцом в канцелярии. Магический договор на еженедельное переселение душ так просто не подделаешь – бумага серьезная. А с какой радости богачи согласились-то? – спросил Факелт.
Агент забрал папку.
– Сразу видно, что вы люди неискушенные! А как же новые ощущения, острота впечатлений? Когда шесть дней жрешь один шоколад, ездишь в экипаже и обнимаешь танцовщиц, на седьмой день все это жутко приедается и хочется чего-нибудь эдакого! Каменоломни, криков, вонючей похлебки! Чтобы вновь дорожить тем, что имеешь!.. Ясно? А теперь, кто согласен, может подписать договор! Я – ха! – называю его «Абонемент выходного дня в рай».
Смахнув со стола несколько тарелок, Чуня решительно выложил на стол пачку бумаг и ржавую иглу, воткнутую в бархатную подушечку.
– Никаких лишних формальностей и дурацкой писанины. Все уже сделано за вас. Нужно только поглубже ткнуть в палец иглой и дважды коснуться листа – здесь и здесь. Первым прикосновением вы отмечаете, в какое тело собираетесь переселяться. Сбоя не будет – моя магия верная. Второй отпечаток ставите вот тут, внизу. Это вроде как подпись. Кто первый? Ну! Первому три дня счастливой жизни бонусом!
– Я! Где тут красавчик из гвардии? Этот? Уж я научу его, как надо жить! Я буду день пить, а у него шесть дней башка будет трещать с похмелья! – Пюн Даль злорадно сгреб пачку бумаг, ткнул себя иглой в палец и решительно поставил два отпечатка кровью.
Едва кровь впиталась в бумагу, как полыхнула белая вспышка, и Пюн Даль исчез.
– Договор вступил в силу. Он уже в новом красивом теле! Пьет и соблазняет женщин! – сказал Чуня. – Кто следующий?
– Я! Мне нужно тело полководца, чтобы расквитаться с удмуртом! Берегись, Утюгофф! – Арамис Даун уколол себе палец, подписал договор и тоже исчез.
– Теперь я! – Брутни Жирс взяла ржавую иголку и поднесла ее к пальцу, но уколоть не решилась. Иголка дрожала у нее в пальцах. Внезапно она подняла голову и увидела Гробулию, стоявшую в тени у стены.
– А эта кобыла откуда здесь взялась? Видать, она из фрейлин! Вот ее тело я хочу! Уж я-то знаю, мужики таких вертлявых любят! – крикнула Брутни Жирс.
– Где, кто? Ну-ка, пустите! Дайте взглянуть! – Чуня пробился к Гробулии.
Склеппи почувствовала, что его липкий взгляд скользнул по ней с головы и до пят.
– А ты как здесь оказалась? Не хочешь ли попасть в наш списочек богачей и красавчиков, хорошенькая фрейлина? На тебя, похоже, есть спрос! – слащаво предложил он.
Гробулия нахмурилась. Этот смазливый тип ей категорически не нравился. В нем было что-то скользкое. Наверняка и сделка с подвохом.
– В список? Почему бы и нет! Дайте-ка взглянуть, что у вас тут за богачи! – Она уставилась на лист со списком фамилий, и тут ее осенило. – Одеколони, Жуксон, Жардо! Нечего сказать, первый сорт! Вас всех надули, ребята!
Толпа заволновалась.
– Ты это о чем? Бумаги без обмана! Я проверял! – переполошился Факелт.
– Бумаги-то да! Думаю, договор будет действительно соблюден… хм… в части каменоломен и плети надсмотрщика. Когда же дойдет дело до оплаты – тут уж обломайся! – хмыкнула Гробулия.
– Что за бред? Что она несет? Эй ты, убирайся отсюда! – взбесился Чуня, решительно шагая к Гробулии.
Но Пруй Дох и Елкис-Палкис загородили ему дорогу.
– Нет, погоди, парень! Пусть девчонка скажет! От слов вреда нет. Говори!
Склеппи пожала плечами:
– А что тут говорить? Сами посмотрите, кого вам подсовывают. Я-то всех при дворе знаю. Муйкл Жуксон, богач и певец – под судом. Пока он щипал только пажей, ему сходило с рук, но как-то он расслабился и ущипнул самого царя Бэра… Номер второй Бюджит Жардо, фрейлина! Я вас умоляю, она еще дедушку теперешнего короля знала ребенком. Дален Одеколони, любимец женщин, давно в параличе… А кто тут у нас хваленый гвардеец? Неужто Пар Тосс? О небо! Этот так растолстел, что его не приглашают даже к общему столу, потому что он производит кошмарные звуки… Они небось рады-радешеньки заключить такую сделку! Запродали небось все семь дней своей недели и теперь шляются по миру в чужих телах.
– Да я тебе язык вырежу! Бей ее! – взвыл Чуня.
Оттолкнув Елкиса-Палкиса, он рванулся к Гробулии, нашаривая на поясе нож. Тактически это был не самый верный и не самый мудрый шаг. Несколько мужчин кинулись на Чуню и сбили его с ног. Агент даже не успел телепортировать.
– Она говорит неправду! Не верьте ей! У меня все клиенты первый сорт! – вопил он.
– Ну-ка, детка! Я вижу, ты всех тут знаешь. Кто самый противный из списка? – спросил у Гробулии здоровенный Пруй Дох.
Гробулия задумалась.
– Пожалуй, этот! Франкер Штейн, бывший казначей!.. Тридцать лет назад он сильно досадил одному магу, и тот его сглазил. Жутко сглазил. А чтобы заклинание нельзя было отменить, быстро сделал себе харакири. С этого дня Франкер не может ни стоять на земле, ни плыть по воде, ни лежать, ни видеть огня – ничего. Его сразу начинает жутко корчить, а вместо слов он выплевывает пауков. Он покрылся коростой толщиной в палец, день и ночь сидит на стуле, который подвешен цепями к одной из башен, а еду ему подают на вилах из окна.
– Значит, пауков выплевывает? Это нам в самый раз! – сказал Пруй Дох, сгребая Чуню за шиворот. – А ну дай сюда пальчик, жаба! Не бойся, стерильно! Пятнышко здесь и здесь! Готово, сейчас впитается! Хорошо работай на каменоломне, парень! И… хорошо отдыхай!
Чуня Дамов взвыл и растаял. Толпа бросилась рвать его договоры. Пользуясь тем, что про нее забыли, Гробулия Склеппи прошмыгнула мимо застывшего тушканчиком трактирщика, видно, соображавшего, с кого взять деньги за угощение, толкнула дверь и выскочила во двор.
Уже рассветало. Небо серело. В соседнем дворе хрипло кричал петух. Вслед за Гробулией во двор выбежала Брутни Жирс, сжимавшая в пальцах окровавленную иглу.
– Отдай мне свое тело! Умоляю! Я научу тебя колдовать! У меня прекрасная метла! – крикнула она.
Спасаясь от разошедшейся ведьмы, Склеппи поспешно перемахнула через забор и, петляя в переулках, кинулась бежать. Вскоре запыхавшаяся Брутни Жирс отстала. Отсидевшись в зарослях у старого забора, Склеппи дождалась полудня, когда в воротах начиналась давка и стражники не могли за всеми уследить, и выскользнула из города, на всякий случай натянув простенькую маскировочную личину.
В Пламмельбурге ей было делать явно нечего. Держась подальше от дорог, по которым наверняка рыскали царские шпионы, Склеппи полями вышла к лесу. Здесь на речном берегу она заснула под ветвями старой ракиты.
Проснулась уже на закате от жуткой боли, пронзившей ей запястье. Браслет так накалился, что почти пылал. На нежной коже глубоко отпечатались буквы:
«ИДИ ВДОЛЬ РЕКИ, ПОКА НЕ ВЫЙДЕШЬ К ХОЛМУ. ЖДИ У СЛОМАННОЙ СОСНЫ НА ЕГО ВЕРШИНЕ. НА ПИКИРУЮЩЕЙ КРЕПОСТИ ТЕБЯ ДОСТАВЯТ К АРАПСУ. НА ДОРОГЕ ТЫ ВСТРЕТИШЬ ПАРНЯ В КУРТКЕ С РУННЫМИ ПЛАСТИНАМИ. ОН БУДЕТ ОДИН. ОЧАРУЙ ЕГО И ПОХИТЬ У НЕГО ИЗ СУМКИ ЧАШУ. С ЧАШЕЙ СТУПАЙ В АРАПС. ТАМ ТЫ СОБЕРЕШЬ В ЧАШУ КРОВЬ ДЕВЧОНКИ. КАК ЭТО СДЕЛАТЬ – УЗНАЕШЬ ПОЗЖЕ».
 

<< Глава 6 Оглавление    Глава 8 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.