Глава 5 - О практической пользе двойного моргания

Дурак боится стороннего зла, а умный сам себя. И сто хмырей такую свинью тебе не подложат, какую сам в себе бесплатно вырастишь.
Медузия Горгонова. Лекции для первого курса


Таня, Лоткова и Ягун поднимались по лестнице в Большую Башню. Ратная магия только что завершилась.
– Никто не подскажет, что творится в Тибидохсе, если даже меня – заметьте, меня! – обучают ратной магии? Бабуся мне в детстве даже вилки не давала! Только ложку, и то пластмассовую! – сообщил Ягун, бодро перескакивая через две ступени.

Лоткова быстро взглянула на Ягуна. Заметно было, что этого факта биографии играющего комментатора она еще не знала.
– У нас тут что-то происходит! Медузия, и та напугана, – сказала Таня.
Ягун, которого эта новость застигла во время очередного прыжка, сорвался со ступеньки.
– Кто напуган? Меди? Да я скорее поверю, что Великая Зуби избавилась от своей лошадиной челки!
– Нет, правда. В Тибидохсе неприятности. Я сама слышала, – сказала Таня, деликатно не проводя границы между «слышала» и «подслушала».
Играющий комментатор легкомысленно цокнул языком.
– В Тибидохсе вечно неприятности! Это хроническое, мамочка моя бабуся! Сколько я себя помню, тут все всегда висело на волоске. Каждый год ожидали то трещины в Жутких Воротах, то нашествия нежити, то потопа. В результате прав оказывался всегда тот, кто спокойно жил, творил добрые дела, не гнал волну и не толок воду в ступе!
По неясной причине слова Ягуна привели Лоткову в раздражение.
– Твоя проблема в том, что у тебя вообще нет проблем, – негромко отрезала она, не глядя на играющего комментатора.
Ягун поморщился. Таня ощутила, что между Ягуном и Лотковой идет скрытая борьба. Странно, очень странно! Ягун и Лоткова всегда представлялись Тане устойчивой парой.
На первый взгляд казалось, что главный в этом дуэте Ягун, потому что именно его хохот и его острящий голос слышны были непрерывно. «Объявляю сегодняшний день свободным от приобретательства!» – мог заявить он и уже через пять минут, забывшись, завопить: «Кстати, Кать, а новую трубу для пылесоса нам уже доставили?»
Лоткова отмалчивалась, улыбалась и внешне позволяла Ягуну играть первую скрипку. Но как ни полыхает огонь и ни сыплет искрами, все же три четверти планеты покрыты водой и никуда от этого не денешься. Несколько раз случалось, что Таня просила Ягуна сделать что-нибудь, и тот мгновенно загорался, но Лоткова в последний момент все переигрывала.
– Понимаешь, – оправдывался Ягун. – Должен же я уступить ей хоть в чем-то? Даже бабуся говорит, что я ее тираню. Вот и сейчас я не могу ловить гарпий для Тарараха, потому что на Лысой Горе иванокупальская распродажа обуви, а одна лететь она боится. Свалится еще в океан.
– Как может Катька – профессиональная драконболистка!!! – бояться долететь до Лысой Горы, когда туда летают даже старые ведьмы на садовых граблях??? – с досадой спрашивала Таня, не имевшая большого желания ловить гарпий в одиночку.
Ягун пожимал плечами, но все равно летел на Лысую Гору и возвращался обратно с кучей коробок. Коробки, как цыплята за курицей, тащились по воздуху за его пылесосом. Большая часть покупок была, конечно, для Лотковой, но немалая и для самого Ягуна. Страдающий от деспотизма комментатор редко мог удержаться, чтобы не заскочить в свой любимый драконбольный магвазин и не купить что-нибудь из снаряжения.
– Бедный, бедный я мшелоимец! – каялся он.
– А что такое «мшелоимец»? – спрашивала Таня.
– Есть такой грех – мшелоимство  . «Мшель» означает кошель. Но мшелоимство  – это не набивание кошелька. Тут сложнее. Мшелоимство  – губительная привязанность к вещам. Есть вот у меня два пылесоса, а я хочу третий, якобы самый нужный. А получу третий – захочу четвертый – турбореактивный, с завихрительной насадкой в трубе! Кстати, я уже его хочу!
– Ну хочешь и хоти! Должна же у тебя быть мечта! – резонно говорила Таня.
– Да, но совсем не такая… Тут не все так элементарно. Пока ты пользуешься вещью, ну вроде как зубной щеткой, не думая о ней, это ничего, терпимо. Но, бывает, прирастаешь к одной какой-нибудь штуковинке. Перстеньку, цепочке, пылесосу – неважно. Поначалу все невинно начинается, а затем вещица впиявливается в душу и уже не отпускает ее. У лопухоидов сплошь и рядом можно увидеть, как двое каких-нибудь дядечек – смирных таких послушняшек, тихих, с животиками – разбивают друг другу очки из-за поцарапанной машины. И царапина-то ерундовая, да только машина к душе приросла.
«Как у меня к контрабасу», – подумала Таня.
Ступеньки наконец закончились, и втроем они оказались в светлой гостиной Жилого Этажа.
Там уже потрескивала растопленная русская печь, на которой, задиристо толкаясь, сидело с десяток промерзших первокурсников. У печи дежурили циклоп Пельменник и маленький, кособокий, с торчащей бородкой домовой – то ли Федюнчик, то ли Федянчик. Путаница с именем происходила оттого, что Федюнчик/Федянчик не выговаривал доброй половины алфавита.
Пельменник колол секирой дрова и бросал их в печь. Федюнчик/Федянчик же частично следил за огнем, частично за самим Пельменником. При всяком другом раскладе раздраженный циклоп покидал бы в печь галдящих первокурсников с куда большим удовольствием, чем поленья.
Такие уравновешивающие друг друга пары из циклопов и домовых опытный Поклеп Поклепыч раскидал по всему Тибидохсу. Домовые были слишком слабосильны, чтобы раскалывать деревянные чурки, циклопы же, напротив, слишком буйствовали плотью, чтобы их деятельность могла завершиться чем-либо толковым при отсутствии внешнего управления.
– Если перестать воспринимать все как данность, странное тут у нас местечко… Нежить всякая, домовые, призраки, циклопы, гарпии… – сказала Таня задумчиво.
– А по мне так ничего странного! Тибидохс он и есть Тибидохс. Одно большое непрерывное удивление, – философски отвечал играющий комментатор.
– Это ты у нас – одно большое непрерывное удивление! – Лоткова с непонятной досадой отвернулась и ушла к себе в комнату.
Таня запомнила прощальный взгляд, который она бросила на Ягуна. В глазах Лотковой застыла некая определенная, крайне невеселая мысль.
– Что с ней такое? – спросила Таня.
– Да так. Всякие женские фокусы, мамочка моя бабуся! – сердито отвечал Ягун. – Если бы мне кто-нибудь сказал, что где-то на свете есть девушка без фокусов, я бы босиком побежал за ней на край земли, вцепился бы в нее обеими руками и никогда бы не отпускал! Но это исключено. Проще найти розового пингвина с голубыми глазами.
– Я серьезно. Она чего-то от тебя хочет, – сказала Таня.
Ягун ухмыльнулся.
– Только строго между нами. Хорошо? Слышала такую лопухоидную песенку: «Обручальное кольцо не простое украшенье»? Вот и она тоже слышала. Я бы даже сказал – переслушала.
Таня не поверила своим ушам.
– Что, серьезно? А ты?
Играющий комментатор переступил с ноги на ногу и принялся ожесточенно чесать нос.
– А я, понимаешь, еще не созрел…
– Разлюбил, что ли?
– Почему разлюбил? Да я за Катьку, если надо, даже Гломова по стене размажу! Просто я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Что такое, если разобраться, брак в нашем магическом варианте? Пошлая гражданская процедура. Ты семенишь на мокрых лапках и ставишь Лысую Гору в известность, что любишь такую-то. Ну пришлют они ведьмака с синим носом, который проштампует нам лбы невидимой печатью и заставит расписаться в книге. И что? Если люди порядочные, они и так вместе. Если нет, никакая Лысая Гора их отношений не спасет.
Играющий комментатор говорил бодро, почти заученно. Похоже было, что он уже раз десять озвучивал свои аргументы Лотковой, вот только едва ли ее убедил.
– По-моему, ты сам запутался. А если появятся дети? – спросила Таня, которой Гробыня недавно нагадала на куриной лапше, что у нее, Тани, будет четверо и все мальчики.
– Ну и замечательно! Хоть пятьдесят человек! Только где ты видела детей, которым нужны не любовь и забота, а штамп на родительском лбу! «Ах, мамочка! Вы с папочкой не проштампованы! Сейчас я упаду с горшка и проломлю себе голову!» – ехидно сказал играющий комментатор.
– Не придуривайся, Ягун! На самом деле ты вовсе не такой осел, каким пытаешься казаться! – отрезала Таня, с подозрением поглядывая на феноменальных размеров уши играющего комментатора. – При чем тут эти штампы? Девушке нужны проявления любви и уверенность! Определенность ей нужна! Если же ради тебя не идут даже на малую жертву, а вместо этого принимаются разглагольствовать – это уже скверный признак. Я Катьку прекрасно понимаю.
На правах старой боевой подруги она могла позволить себе быть искренней. Но Ягуна Таня не убедила.
– Женщинам нужны мозги, а не уверенность. Это только кажется, что для женщин главное – любовь. Любовь – это основное блюдо, вроде картошки какой-нибудь, а жалобы – десерт. Отними у женщин возможность стонать и быть несчастными, и они не захотят никакой любви, – заявил он.
Таня повнимательнее вгляделась в Ягуна и неожиданно засмеялась.
– Чего ты ржешь? – спросил Ягун.
– Если я что-то понимаю в людях, не пройдет и полугода, как у Ягге появится невестка! – сказала Таня.
– Почему это? Да ни за что!
– Катька не только красивая, но и упорная. А ты хоть и прешь как танк, и из пулеметов стреляешь, да только у танков дизель быстро заканчивается. Едва танкист вылез с пустым ведром и, озираясь, побежал в кустики, тут его цап под белы ручки и доброе утро, господин Лотков!

* * *

На обед Таня шла с Пипой. Круглая как шарик Пенелопа катилась впереди, на ходу ухитряясь вещать сразу по двум зудильникам. На одном висела неизменная тетя Нинель, в другом же прыгало нервическое лицо папули, вечного председателя В.А.М.П.И.Р. и прочих потусторонних организаций.
За Пипой брел верный Генка Бульонов, на челе читалось глубокое нравственное удовлетворение от того, что у него такая замечательная во всех отношениях девушка.
Ощущалось, что Пипа счастлива и довольна как собой, так и миром. Еще полгода назад она упорно худела и замучивалась подбирать себе одежду, зато теперь наступил счастливый момент примирения с собственным телом. Толщина стала ее визитной карточкой, и каждый лишний килограмм только добавлял на карточку позолоты – не более.
Когда однажды залетевшая в Тибидохс Зализина брякнула: «Да ты тяжелее Бульона на центнер с гектара!», Пипа даже не разозлилась и хладнокровно отвечала: «Ну и что? У него ноги как циркуль и каждый шаг километр, а я все равно быстрее качусь!»
Дочь дяди Германа освоила важнейшее правило взрослой жизни. Если не можешь спрятать физический порок – преврати его в достоинство. Лишь то надежно спрятано, что лежит на глазах у всех. Осмыслив этот простой принцип, Пипа умиротворилась и радостно каталась по коридорам Тибидохса вслед за высоченным Бульоновым.
Единственное, в чем Пипа не делала заметных успехов, была магия. Дар по-прежнему пробуждался у нее, только когда Пипа бушевала и выходила из себя. В эти минуты Большая Башня тряслась и содрогалась, а двери Жилого Этажа распахивались в противоположную сторону, точно их выворачивал незримый сквозняк.
«Ох уж эти интуитивщики! Что Пипа, что Кирьянов! У меня от них мигрень!» – морщась, стонала Великая Зуби и требовала у Ягге срочно выписать Пипе успокаивающего.
Под конец, утомленная одновременной беседой с папулькой и мамулькой, Пипа состыковала оба зудильника экранами, столкнув дядю Германа и тетю Нинель нос к носу, что немало тех озадачило, поскольку в Москве они сидели по разным комнатам огромной своей квартиры и встречались лишь изредка.
– Пусть хоть так пообщаются! А то жалуются мне друг на друга, надоели! – пояснила Пипа Тане.
– Они что, поссорились? – спросила Таня.
Пипа дрогнула щеками и возвела глаза к потолку.
– Не то чтобы поссорились. Но старичкам вечно надо на кого-нибудь пообижаться. Если же никого поблизости не подворачивается, они дуются друг на друга. Сил-то много еще, а гнобить некого!
– А Халявий?
– Ага, поймаешь его! Отожми карман домкратом. Халявий вечно по клубам шляется, а домой является только для того, чтобы чего-нибудь украсть.
Пипа посмотрела на Генку, и к губам у нее прилипла коварная ухмылочка.
– То ли дело родители Бульона! Они за годы совместной жизни до того унифицировались, что папу от мамы отличишь лишь по лысине и хрустящим коленкам! Они вместе ходят, вместе улыбаются, даже на вопросы отвечают одинаково! Когда они узнали, что мы с Геночкой вместе, то воскликнули: «Ужас какой!» Не «Какой ужас!» заметь, а именно так – «Ужас какой!»
Генка вздохнул. Было заметно, что он обиделся на Пипу за характеристику родителей, но перечить не смеет. К тому же спорить с дочкой Дурневых было бесполезно. Она тарахтела как швейная машинка, у Бульонова же слова склеивались одно с другим медленно. Кроме того, Пипа вечно забывала, что сказала за пять минут до того. Вот и получалось, что, когда Бульонов начинал с ней спорить, Пипа уже искренне недоумевала, чего он разбухтелся и по какому поводу. Нигде не задерживаясь, мысль ее кавалерийским галопом проносилась совсем далеко, так что дискутировать приходилось с ментально отсутствующим собеседником.
– Ну все-все! Мир! Вечно дуется как баба! Идем! – Пипа звучно чмокнула Бульона в щеку и потянула его за собой.
Генка грустно потащился следом. На лице его запечатлелось недоумение человека, который никак не может определиться: обижаться ему или нет. Результат колебания был предсказуем. Решение Бульона проявить характер отодвинулось до очередного раза и перешло в то, во что всегда переходят отложенные решения, а именно в ничто.

* * *

Зал Двух Стихий постепенно наполнялся проголодавшимися учениками. В воздухе витало ожидание обеда. Деревянные ложки нетерпеливо подпрыгивали и стучали о столешницы, воспринимая общее нетерпение. Белозубые молодцы из ларца ухитрялись быть сразу везде. Казалось, они троятся и даже четверятся. Со скоростью, едва поддающейся глазу, они носились между столами, расстилая самобранки бесконечно выверенным и точным броском.
Поклеп, с утра улетавший в Центральную Россию, вернулся в Тибидохс с курчавой темноглазой девочкой лет одиннадцати. Девочка, вероятно, новая ученица, шла позади завуча, сунув руки в глубокие карманы своих слишком просторных бежевых брюк. Вид у нее был независимый. Тибидохс с его готическими башнями, Лестница Атлантов, грозный караул циклопов и утробная, непрерывная дрожь стен над Жуткими Воротами не вызывали у нее даже легкого любопытства. А ведь все это она видела впервые!
Краснолицый, с обледеневшими бровями Поклеп то и дело нетерпеливо оглядывался на свою спутницу и тихо кипел, однако на открытый взрыв не отваживался.
«Странное дело! – подумала Таня. – Обычно Поклеп всех давит, а тут он сам придавленный. Будто его морально уронили, а отряхнуть забыли».
– Сама найдешь где сесть! Добро пожаловать в Тибидохс! – буркнул Поклеп и ушел.
Оказавшись в Зале Двух Стихий, девочка сразу забилась в угол. Там она и сидела, нахохлившись, похожая на больную ворону.
Разумеется, Таня, с детства подбиравшая всевозможных птичек, собак со сломанными лапами и контуженных хомячков, не смогла остаться в стороне.
– Привет! Тебе помочь? – сказала она, подходя.
Таня считала своей обязанностью ободрять всех новичков Тибидохса, как некогда старшекурсники ободряли ее саму. Услышав вопрос, девочка повернулась и пристально посмотрела на Таню, точно укусив ее глазами. Затем лениво отвернулась.
Таня попыталась снова окликнуть ее, но на этот раз не удостоилась даже взгляда.
– Что это с ней? Она меня в упор не замечает! – обиженно сказала она Ягуну.
Ягун, как всегда, был в курсе всего, что непосредственно его не касалось.
– Это Марина Птушкина. Понимаешь? Та самая Птушкина! – объяснил он.
– В каком смысле «та самая»?
– А, ну ты еще не в курсе! Сарданапал рассказывал бабусе о ее феномене. Она видит развитие всех отношений наперед.
– Это как? – Таня недоумевающе моргнула.
– Ну примерно так: она взглянет на человека и отчетливо понимает, что будет у нее с ним дальше. Всю перспективу. Допустим, человек никогда и ни в чем не будет ей полезен. А раз так, то зачем изначально тратить слова, усилия, внимание? Лучше сразу с ним не поздороваться и сэкономить впоследствии кучу времени. Такая вот логика у этой Птушкиной.
Таня с удвоенным интересом уставилась на новенькую. Вездесущие молодцы из ларца успели уже посадить ее за один из столов, и теперь новенькая уплетала бутерброд с колбасой. Хлеб Марина сразу метнула жар-птицам, а колбасу держала обеими руками и обгрызала очень необычно, кругами, постепенно добираясь до сердцевины.
– Если отбросить детали, неплохой врожденный дар. Сразу отсекаешь все тупики, – сказала Таня.
Большая часть ее жизни проходила в непрерывных колебаниях. А тут – раз! – и полная ясность. Есть чему позавидовать.
Ягун считал иначе.
– А по-моему, ничего хорошего в ее даре нет. Он какой-то изначально тупиковый. Посмотри, какая она кислая, равнодушная. Ей уже заранее все неинтересно. Прям не живет, а влачит свои кости по давно надоевшей дороге. Человек же должен жить, а не доживать, мамочка моя бабуся!
За обедом Таня, Ягун и Лоткова сидели за аспирантским столом, расположенным прямо напротив преподавательского. Отсюда Тане было во всех подробностях видно, как грозный Поклеп Поклепыч, шевеля бровями, вылавливает гренки из супа, а Великая Зуби незаметно перекладывает Готфриду Бульонскому мясо из своей тарелки. Мило так и очень семейно.
Медузия Горгонова помещалась слева от Готфрида, прямая, строгая и суровая. Нет, она не ела. Слово «есть» было слишком плебейским применительно к ней. Медузия вкушала. Казалось, вилка и нож являются продолжением ее изящных рук. Отливающий медью нимб полукругом пылал над мраморным лбом.
Никакого беспокойства, никакой тревоги невозможно было прочитать на ее лице. Да, Медузия умела держать себя. Казалось, вспыхни сейчас в Зале Двух Стихий пламя или прорвись из-под мозаичного пола легионы нежити, Медузия сперва аккуратно доест мясо, затем тщательно свернет салфетку, отодвинет стул и лишь затем вступит в бой.
Но Таню было уже непросто обмануть. Она вновь, как и тогда, в подвале, у ниши с копилкой Древнира, ощутила, что сквозь панцирный учительский облик все явственнее проглядывают живые люди с их слабостями. Она не могла не видеть, что с каждым днем пропасть между аспирантами и преподавателями, казавшаяся прежде непреодолимой, становится все уже, в то время как пропасть между аспирантами и учениками, напротив, растет. Тане сложнее уже было понимать шумливых десятилеток, поднимавших воробьиный гвалт из-за всякого пустяка, вроде маннокашной скатерти или переставленной лекции, чем преподавателей, которые становились ей все ближе и понятнее.
Корабль времени все дальше отходил от пристани детства, унося ее. И вот она стоит наверху, на палубе, и смотрит на полоску воды, которая становится все шире. Хочется закричать, броситься в воду и вплавь вернуться на берег, но лишь одна мысль удерживает: «А кто сказал, что там, дальше, на другом берегу, будет хуже?»
Неугомонный Ягун хохмил над Недолеченной Дамой, подбивая ее заказать в он-лайн-магазине гроб с иллюминатором и электрическим звонком. Дама, явившаяся к обеду в темной вуали и ронявшая кислые слезы в тарелки первокурсникам, таинственно отмалчивалась. Она была как блоковская незнакомка: любила шастать по злачным местам, но не вступала в разговоры с подозрительной публикой. Все же заметно было, что она заинтригована. К гробам Дама испытывала непреодолимую слабость, необъяснимую для существа, которому и хоронить уже было нечего.
– А куда делся Тарарах? – внезапно спросил Ягун, оставляя Недолеченную Даму в покое.
– Как куда? – не поняла Таня.
– Ну, его ни за завтраком не было, ни вчера за ужином. Довольно смело для мужчины во цвете лет, богатырского телосложения. По себе знаю, – заявил Ягун, всякий разговор умевший вырулить на себя.
– Он не простужен, нет? – озаботилась Таня.
Ягун едва не поперхнулся от смеха.
– Тарарах-то? Да начхать питекантропам на все инфлюэнцы с самой насморочной точки зрения! Максимум у них случится острая дискуссия с саблезубым тигром на тему, кто первый обнаружил удачную пещеру.
За отсутствием других вариантов Таня решила, что Тарарах не приходит, потому что у него много пациентов. Или, что тоже вероятно, подобралась такая звериная компашка, которую невозможно оставить без присмотра, чтобы кто-нибудь кого-нибудь не употребил в пищу. Тане вспомнилась известная логическая загадка про волка, козу и капусту, которых мужику нужно перевезти в лодке на другой берег реки так, чтобы волк не съел козу, а коза – капусту. Ну а в лодку, разумеется, можно погрузить только кого-то одного.
Зная, что к еде питекантроп подходит серьезно и не любит размениваться на всякие супчики, блинчики и бульончики, она выпросила у молодцев из ларца внушительных размеров окорок и сразу после обеда понесла его Тарараху.

* * *

К ее удивлению, дверь Тарараха оказалась запертой. Тане это не понравилось. Обычно Тарарах не стремился к одиночеству. Руки у Тани были заняты окороком. Она повернулась и принялась стучать в дверь пяткой. Тарарах не открывал, хотя Таня и ощущала, что он стоит совсем близко и сопит.
– Что ты пыхтишь, как старая бабулька, боящаяся почтальона? – не выдержала Таня.
Несмотря на громадную, четырехзначным числом выражавшуюся разницу в возрасте, с Тарарахом невозможно было общаться на «вы». По его собственному уверению, в пещерные времена «вы» не употреблялось. Чаще «ты» или «эй, ты!» Причем нередко после очередного «эй, ты!», прозвучавшего где-нибудь в засаде у оленьего водопоя, один из собеседников отправлялся туда, куда Макар мамонтов не гонял.
За дверью обиженно завозились. Тарарах понял, что таиться бесполезно.
– Кто там?
– Да я это! Я! – с гневом крикнула Таня.
Тарарах наконец узнал ее, открыл и просунул в щель голову, будто желал убедиться, что Таня одна.
– Привет! – сказал он, настороженно озирая коридор за ее спиной.
– Здрасьте!
– Ты одна?
– Она под моей охраной! В нашей семье девушки одни не ходят! – проскрипел перстень Феофила Гроттера.
Таня сунула руку в карман в надежде, что в темноте старик быстрее заснет.
– Я принесла окорок. Ягун решил, что ты вознамерился уморить себе голодом, – сказала она питекантропу.
Тарарах голодными глазами уставился на окорок и за рукав втянул Таню в берлогу.
Пахло в берлоге как в прицепе бродячего цирка. У камина валялась задняя нога вепря. Другая нога, обглоданная, торчала из клетки с хищниками. Все свидетельствовало о том, что безнадежными больными далекий от сантиментов Тарарах кормил тех, что шли на поправку.
Выли в вольере волки-альбиносы, покусанные оборотнем и находившиеся под карантинным наблюдением. Страдая от блох и дурного пищеварения, грузно ворочался в массивной клетке тонкий и изящный принц, некогда превращенный колдуньей в медведя.
Для обратного превращения медведя в принца требовалось, чтобы одна из потомственных принцесс, всерьез озабоченная идеей династийного брака, провела с ним в клетке три дня и три ночи. Желающие, как ни странно, изредка встречались, но сложность состояла в том, что от берложного образа жизни характер юного принца стремительно портился. И сейчас, если приглядеться, в углу клетки можно было разглядеть пару характерных, истинно царственных женских черепов. Принц, похоже, пытался остаться холостяком.
Питекантроп с усилием задвинул засов и, точно не доверяя ему, мнительно подергал дверь.
– Сарданапал знает, что ты здесь? – спросил он.
– Нет.
– А Медузия?
– Тоже нет.
– Ты уверена?
– Да что с тобой такое? К тебе уже нельзя пойти, не предупредив Медузию? – не выдержала Таня.
Лицо Тарараха пошло пятнами, вроде тех, что бывают на дозревающем в ящике краснодарском помидоре.
– Да нет. Только тут такая штука! Я вроде как задумал посидеть немного один, обмыслить кой-чего… Так что ты это, Танюха, не обижайся… когда надо будет, я позову, не подумай чего… – забормотал он.
Таня, улыбаясь, наблюдала, как огромные ручищи мнут медвежью шкуру. Порочное искусство лжи было в совершенстве освоено миром многим позже рождения Тарараха, и, как следствие, бедный питекантроп совершенно не умел лгать. Любая тайна высвечивалась на его лице столь явственно, словно ее вывели на небе буквами размером с гору.
«Не успокоюсь, пока не узнаю, в чем тут дело! У Тарараха от меня секретов никогда не было и никогда не будет!» – сказала себе Таня.
– Угу… угу… угу… Обмыслить – это дело полезное! А теперь ты, может, скажешь, кому ты поклялся молчать? – настойчиво спросила Таня.
Глаза Тарараха наполнились горестным недоумением разоблаченного разведчика. Бедняга понял, что засветился, но так и не понял, каким образом. Человек с большими буквами на лбу обычно не может читать их сам.
– Слушай, помнишь, ты проспорил мне желание, когда утверждал, что я поймаю купидона сачком для бабочек?
Тарарах кивнул.
– Так вот, я желаю знать, что за тайна и кому ты поклялся! – настойчиво повторила Таня.
Питекантроп развел руками и убито показал на рот.
– А, ну ясно! С тебя взяли Разрази громус  ! – понимающе кивнула Таня. – Ты поклялся не говорить о чем-то или не моргать?
Тарарах отважно заморгал, демонстрируя, что моргать он может сколько влезет.
– Ну и замечательно! Говорить тебе ничего и не придется! Давай так: один раз моргнешь – «да». Два раза – «нет». Договорились?
Лицо Тарараха выразило сомнение в блистательности затеи.
– Верь мне! Никто так не умеет обходить ловушки хитрых преподов, как хорошие девочки со светлого отделения, попавшие в дурную компанию. Это тайна от меня? Что-то личное?
Из морганий Тарараха Таня заключила, что ничего особенно личного в тайне искать не стоит.
«Значит, это обычная тибидохская тайна от учеников! А магаспирантов преподы, естественно, причислили к ученикам. Всем стариканам разница между учениками и аспирантами кажется мизерной», – с обидой поняла Таня.
– Кому ты поклялся? Сарданапалу? – продолжала распутывать она.
Тарарах моргнул два раза.
– А, ну тогда понятно кому! Не будем упоминать имени, чтобы лишний раз не тревожить даму с шипящими волосами.
Тарарах позабылся и, вместо того чтобы моргнуть, кивнул. Воздух опасно сгустился. По нему пробежала серебристая нить молнии.
– А вот кивать не надо! Только моргать! – поспешно предупредила Таня, которой были известны все лазейки в Разрази громусе  . Она дождалась, пока молния погаснет, и продолжила:
– Тебя попросили что-то спрятать в берлоге? Ты поклялся сидеть здесь, не отлучаться и никого не впускать?
Тарарах сердито моргнул. Таня поняла, что поручение ему совершенно не нравится. Сторож, конечно, профессия интересная, но активного Тарараха, у которого были дела по всему Буяну, никак не устраивало тупое убийство времени.
– А как же твои занятия у младших курсов?
– Меня заменяет Поклеп Поклепыч! – мрачно произнес Тарарах, сообразив, что одними морганиями это уже не выразить. Да и секрет явно касается не этого.
– Воображаю, как все ученики обрадовались, когда вместо любимой ветеринарной магии пришлепал Поклеп с журналом под мышкой и глазками в кучку! «Все открыли тетради! За взгляд в сторону – смертная казнь! За улыбку – сверление ледяными буравчиками! За громкое дыхание вне очереди – поджаривание искрами! Эй ты, мелкий, кончай спать! Была команда «утро!»
Передразнивая Поклепа, Таня быстро оглядела берлогу. Стены покрывала привычная копоть, в которой были процарапаны сцены охот на оленей и зубров. Коллекция палиц и пещерных топоров висела на прожженной шкуре саблезубого тигра, который, как Тане было точно известно, умер своей смертью, хотя Тарарах порой и принимался утверждать, что задушил его голыми руками.
У питекантропов свои представления об истине. Кто первый похвалится, что убил мамонта, тот его и убил. Правда, существует техническая сложность, ограничивающая самых неудержимых хвастунов: убитым мамонтом полагается делиться с другими охотниками племени. В противном случае племя решит, что его развели на мамонта и включит простой пещерный счетчик. Типа убил ты мамонта или нет – дело твоей совести, но ты его нам должен.
Таня перевела взгляд на низкую, окованную железом дверь в глубине берлоги. Ей было известно, что за ней Тарарах держит самых опасных пациентов. Тех, кто замораживает взглядом, плюет ядом, испепеляет дыханием или что-нибудь в этом роде.
Таня рискнула шагнуть к двери, но питекантроп поспешно схватил ее в охапку, без церемоний оттащил и вновь поставил на ноги.
– Это туда ты никого не должен впускать?
Тарарах замигал как неисправный семафор на дачном переезде и даже отважился пробурчать, что ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался. Однако Таня не намерена была сдаваться. Любопытство глодало ее, как голодный волк гложет кость.
Таня задумалась, прикидывая, как поступил бы на ее месте Ягун. Она взяла с каминной полки окорок и качнула им в воздухе.
– Хорошая дубина! Как ты считаешь, можно ею кого-нибудь оглушить? Сторож, лежащий без сознания, это почти пропуск на склад, – сказала она, многозначительно глядя на Тарараха.
Таня размахнулась и очень аккуратно опустила окорок питекантропу на голову.
– Вот тебе за проспоренное желание! – сказала она.
Тарарах сердито посмотрел на нее, взмахнул руками, сделал несколько заплетающихся шагов, и во весь рост рухнул на пол. Потом, уже, видно, из последних сил, переполз на теплые шкуры у камина, где и затих. Чтобы питекантропу не очень грустно было лежать без сознания, Таня положила рядом с его рукой окорок и шагнула к низкой дверце в стене.
Замка на ней не было – лишь засов. Таня с усилием отодвинула его, открыла дверь и вошла, выпустив осветительную искру, чтобы скорее сориентироваться в полутьме.

* * *

В клетке, вытянувшись, лениво лежал огромный, грязно-желтого оттенка сфинкс. Зеленая искра отразилась в его плоских, пусто-бездонных зрачках, продолжавших гореть даже после того, как она погасла. Выпустить следующую искру Таня не отважилась.
Утверждать, что все сфинксы похожи, так же глупо, как считать, что все собаки одинаковые. Так и у этого сфинкса не было ровным счетом ничего общего с тем золотым сфинксом, что жил на дверях кабинета главы Тибидохса и угрожающе рычал, когда кто-то пытался проникнуть без приглашения.
Всякому первокурснику Тибидохса, с грехом пополам одолевшему второй семестр, известно, что сфинксы бывают трех основных разновидностей: египетские, греческие и ассирийские.
Египетские сфинксы – мрачные существа с головой человека и телом льва или собаки. Это сфинксы-часовые. Их назначение – оберегать вверенные тайны.
Греческие сфинксы чем-то смахивают на египетских, но у них женская грудь и кожистые крылья. Быть может, потому, что там, где у египетских сфинксов трагизм, у этих – мелодрама. Греческие сфинксы упорно загадывают путникам всегда одну и ту же загадку и убивают всегда вынужденно, с сожалением роняя пару слезинок на тело того, кто в детстве не читал мифов.
И, наконец, совсем особняком стоят сфинксы-ассирийцы – суровые и молчаливые сфинксы с твердой, прямой, точно зачехленной бородой и мощными передними лапами. В чем высшее назначение ассирийского сфинкса, доподлинно не известно никому.
Этот сфинкс по всем признакам был «ассирийцем». Плоские глаза сфинкса смотрели на Таню с мудрой скукой. В них прочитывались ум и бесконечное презрение ко всему живому, слабому и трепетному. Это был ум пустой, несозидательный и перечеркивающий. Ум, никого не любящий и замкнутый на себе. Ум, не считающий себя злом, но настолько вытеснивший из себя всякое добро, что ничем иным он попросту не мог быть.
На краткий миг сознание Тани и сознание сфинкса соприкоснулись. Тане почудилось, будто искра ее «Я» провалилась в озеро с бесконечно темной, тягучей, липкой жижей и едва не погасла в нем.
Медлительный и необъяснимый животный ужас парализовал Таню. Это был смертный и немой ужас рыбы, попавшей в ультразвуковую волну атакующего дельфина. Ужас мыши, завороженной движением змеи. Тане казалось, что даже если она просто пошевелит пальцем, произойдет нечто ужасное.
Феофил Гроттер что-то пробурчал и выпустил несколько ярких искр. Одна из них ударила в дверь, которую Таня неосторожно прикрыла за собой. В проход хлынул свет. Сознание сфинкса с неудовольствием отпрянуло. Нет, света сфинкс не боялся, но было заметно, что тьма устраивает его значительно больше.
Сфинкс поднялся и, потянувшись на передние лапы, как пес, ухмыльнулся Тане мертвенным и узким ртом.
Таня все никак не могла оторвать взгляда от его лица, прилипнув к нему, точно к раскаленной сковороде. Странное было лицо у этого сфинкса. Сомнительно, что ассирийское, если забыть о бороде. Подбородок бабий, слабый, оплывший. Брови густые. Веки припухшие. Щечки дрябленькие, румянившиеся пятнами. Рот рыбий, тонкий, но выразительный. Веки тяжелые, точно сизой кровью налитые.
Голос у сфинкса был жирным, точно смазанным салом, но одновременно бархатным и вкрадчивым. Казалось, он пробирается в сознание, как сколький блестящий змей в стеклянную нору.
– Подойди, маленькая Гроттер, второе лицо Чумы-дель-Торт! Я знал, что ты придешь! Тебе не надоело тянуться к свету, когда вся ты опутана тьмой? Кого ты обманываешь? Подойди ко мне, и тьма примет тебя! Ты рождена, чтобы пить мрак и дышать мраком!
Таня попятилась, оценив справедливость фразы Тарараха, что «ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался». И зачем она давила на беднягу питекантропа? Так ли нужна была ей эта действительно страшная и неприятная тайна? Ее намерение покинуть тесную комнату за низкой дверью не осталось для сфинкса незамеченным.
– Ты куда, дочь, внучка и правнучка ведьмы? – вежливо удивился сфинкс. – Оставайся со мной! Поверь, я дам тебе гораздо больше, чем любой увечный свет. Подумай сама, чем занимается свет? Вечно требует у всех самоограничения, жертв, мук! Я же дам тебе все, сразу и совершенно бескорыстно! Самые преданные слуги мрака получаются обычно из светлых магов.
– Почему? – спросила Таня с испугом.
– Ну как почему? Все просто. Темным магам доверять нельзя. Они нравственно увечны и предают все, к чему прикоснутся. От изменников дурно пахнет. Их можно использовать, но нужно постоянно быть начеку… Не так ли? А теперь подойди ко мне! Ну!
Завороженная медоточивым звучанием голоса, Таня неосознанно потянулась к сфинксу, с восторгом глядя в его пустые глаза, но другая, неопутанная часть ее души рванулась назад, предупреждая об опасности. Тане захотелось крикнуть, позвать Тарараха, но она подумала, что это бесполезно. Питекантроп ничего не сделает. Сражаться надо самой.
На секунду все повисло на волоске, но потом здоровая, осторожная часть личности постепенно, медленно, болезненно начала перевешивать. Таня сделала еще один маленький, едва заметный шаг назад.
– СТОЯТЬ, Я СКАЗАЛ! СТОЯТЬ! – в ярости взревел сфинкс.
Он понял, что проиграл. Вся вкрадчивость слетела с него как шелуха. Человеческое лицо, столь странно прилепленное к звериному телу, исказилось.
Уже не скрываясь, Таня бросилась к двери. Она не уловила мгновения, когда сфинкс прыгнул. Лишь увидела, как грязно-желтое, с клочьями шерсти брюхо распласталось над ней в воздухе. Поняв, что не успевает выбежать и захлопнуть за собой дверь, Таня машинально выбросила вперед руки, чтобы хоть так защититься от разъяренного человекозверя. Попутно она пыталась вспомнить что-нибудь из недавних заклинаний ратной магии, понимая уже, что так быстро ничего в памяти не нашарит. Казалось, сфинкс неминуемо должен был сбить ее с ног, лапами сломать позвоночник, сорвать с плеч голову, но ничего этого не произошло.
Всего десяток сантиметров разделял их, когда между сфинксом и Таней выросла незримая стена. Ударившись о нее, сфинкс сполз вниз, нанося резкие удары лапами и тщетно пытаясь разодрать преграду когтями. Из угла синих губ струйкой текла слюна.
«Вот почему он хотел, чтобы я подошла сама! Знал, что самому ему меня не достать!» – поняла Таня.
Сфинкс остыл так же внезапно, как и вспылил. Перестав раздирать когтями неведомую преграду, он лениво потянулся и хладнокровно разлегся в клетке.
– Ты все равно придешь ко мне, маленькая Гроттер! – сказал он, продемонстрировав в зевке крупные синеватые зубы.
Выскочив, Таня захлопнула за собой дверь, поспешно задвинула засов и, внезапно обессилев, опустилась на пол. В груди защемило, и она смогла сделать вдох лишь тогда, когда перед глазами все потемнело.
Услышав щелчок засова, Тарарах, лежавший в обнимку с окороком, пробормотал окороку нежное: «Подожди меня!» и повернулся к Тане. Едва увидев ее лицо, питекантроп перестал валять дурака. Он сорвался с места, подбежал к ней, присел на корточки. На его лице медленно, точно проявляясь на фотобумаге, проступали гнев и жалость.
– Ах, дурак я, дурак! Бить меня надо, да некому! – крикнул он смешным, нелепым, совсем не своим голосом, отодвинул засов и, размахивая руками, метнулся за низкую дверь.
Таня слышала, как там, внутри, Тарарах орет на сфинкса и даже, кажется, чем-то в него швыряет.
«А ведь Тарарах совсем его не боится! И именно потому, что не боится, сфинкс не имеет над ним той же власти, что надо мной!» – подумала Таня отрешенно.
Голос Тарараха прорывался к ней будто через толстое одеяло. Не испытывая ни удивления, ни облегчения, лишь бесконечную усталость, она доползла до шкур, только что покинутых питекантропом, и легла на них. Старые шкуры уютно пахли многолетней берложной пылью.
– За счастье и радость не надо платить страданием. А за удовольствия и любопытство обычно только страданиями и платят, – назидательно произнес перстень Феофила Гроттера за мгновение до того, как Таня отключилась.
 

<< Глава 4 Оглавление    Глава 6 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.