Глава 5 - ПОДВАЛ - ЭТО ЧЕРДАК, КОТОРОМУ НЕ УДАЛОСЬ ВОЗВЫСИТЬСЯ

Единственное, что имеет цену, — это здоровая, горячая, энергичная кровь. Не только умная, но и способная умерить свой ум, когда он становится неподъемной ношей.
«Книга Света»

Едва полувампиры и академик ушли, как через окно на пылесосе ворвался взбудораженный Ванька. Свитер на нем был разодран. Лицо в копоти. На щеке — пять длинных царапин, загибающихся книзу.
— Ну, Тарарах и дает! В драке он настоящий гладиатор! Видела бы ты, какую взбучку мы задали этим уродам! Их было восемь, не считая тех, что так и не рискнули сунуться!.. — крикнул Ванька, спрыгивая с пылесоса прямо на стол.
— Я догадывалась, куда вы полетели. Надо было хоть Поклепа с собой взять, — сказала Таня, озабоченно разглядывая Ванькино лицо.
— Мы и сами справились. Входим в конюшню, а там концлагерь. Пегасы загнанные, на крыльях болячки, на шеях следы укусов. А тут подваливает хозяин и начинает требовать денег, что мы задержали Пегаса! Жирный такой упырь. Ротик в сале прорезан, глазки блестят... Тарарах, не тратя слов, сразу вложился справа, а я еще две искры добавил, уже от себя. Тут на нас накинулись конюхи и пошло-поехало. В общем, когда мы оттуда уезжали, у них в конюшне не было ни одного животного. Мы всех выпустили.
— Правильно сделали. Тарарах-то не сильно пострадал?
— Меньше, чем я. Так, пара ссадин. Он сразу схватил лопату, так что они близко не совались. А меня-таки один упырь укусил! На тот момент у него были еще зубы! — похвастался Ванька, показывая Тане глубокую рану в районе запястья.
— Ты что, спятил? Ты же теперь сам упырем станешь! — испугалась Таня.
— Не-а, не факт, — успокоил ее Ванька. — Я уже залетал к Ягге. Она обложила рану землей из Трансильвании. Сказала, через некоторое время меня может потянуть на кровь и на сырое мясо, но это ненадолго. День, два, а потом все отпустит, если я смету держать себя в руках... Ускоренное течение болезни с последующим выздоровлением. А там все зависит от того, насколько глубоко проникла слюна этого урода.
— Звучит оптимистично. Ягге всегда умела утешить, — сказала Таня задумчиво.
Ванька спрыгнул со стола.
— Ерунда! Ягге всегда любила запугать. Лекари, они самые хитрые существа на свете. Если у тебя пустяковая рана — они стращают заражением крови, гангреной и всякой гадостью. При этом делают круглые глаза, а сами втайне над тобой ржут. Если же ты заболел всерьез — тебе говорят, что все пустяки и главное больше оптимизма.
Валялкин был такой веселый, взбудораженный, радостный, такой весь «ванькинский», что Тане захотелось поймать его вихрастую голову и прижать ее к себе.
— Я тебя люблю, — сказала она.
Ванька серьезно посмотрел на нее. Глаза его сияли.
— Три, — удовлетворенно произнес он.
— Что три?
— За те две тысячи дней, что мы знакомы, ты говоришь это в третий раз. Если это говорить чаще, слова обесценятся. «Я тебя люблю!» станет вежливой банальщиной, такой же, как «привет!» или «как ваши дела?».
— Ты зануда, — сказала Таня нежно.
Она давно изучила своего Валялкина. При внешней мягкости он был куда тверже громогласного и шумного Ягуна, который чуть что принимался жестикулировать и топать ногами, как итальянец, которому на Воробьевых горах продали буденовку
без пуговицы. Ягуна еще можно было переупрямить, Ваньку — никогда. Внутренняя работа происходила у Ваньки неспешно, но неуклонно.
Большое войско движется медленно. Пылит по дорогам пехота. Увязая в грязи, едва ползут тяжелые пушки. Тащатся обозы, запряженные волами. В самой этой неторопливости есть что-то грозное, определенное. Ясно, что армия не повернет назад. Так и мысль Ваньки двигалась медленно, но неостановимо. Все принятые им решения были глобальны и окончательны. С пути он не сворачивал. Решил полететь в тайгу — полетел. Решил не оставаться в аспирантуре, наплевав на все рекомендации и даже обиду Тарараха, — не остался.

***

Неожиданно дверь распахнулась. В комнату ворвался взбудораженный, цвета свеклы Ягун и ничком бросился на пол. Над его головой просвисгел и разбился о стену кирпич.
— Ягун, что за дебильные игры? У тебя, по-моему, началось обратное развитие!
— Ага. Типа началось, — сказал Ягун, вставая и деловито отряхивая колени.
- ЯГУН!
— Так вот, оказывается, как меня зовут! Приятно познакомиться! Я — гунн! Я — скиф! Я дикарь!
— Ты мне всю комнату разнес, скиф!
— А если я признаюсь, что заговоренным кирпичом в меня запустила Лоткова? Отличница, умница, гордость Тибидохса! Ужас, да? Полку истеричек прибыло! Наследницы Зализиной атакуют Тибидохс!
Таня не поверила.
— Катька? Она же само терпение! Как ты ее довел?
— Ничего себе «довел»! — возмутился внук Ягге. — Кто еще кого довел? Она заявила, что я несерьезный псих, не готовый к взрослым ответственным отношениям!.. А когда я подтвердил, что она угадала, она спокойно заговорила кирпич и запустила им в меня! Лучший способ доказать человеку, что он псих, — конечно, запустить в него кирпичом! Причем моим же! Я прижимал им кое-какие детальки, когда надо было их склеить.
— «Взрослые ответственные отношения». Хорошо сказано. Главное, точно, — задумчиво повторила Таня.
— И ты туда же? — вознегодовал Ягун. — Интересно, что Лоткова вообще вкладывает в эти «взрослые ответственные отношения»? Небось для нее это кастрюли, съемная однушка в лопухоидном мире и маленький маг, подвывающий на горшке.
— А что это для тебя? — спросил Ванька. Все это время он спокойно стоял рядом.
Ягун задумался.
— Ну, не знаю... Драконбол там... Куча друзей... На мозги никто не капает, — сказал он не особо уверенно.
Ванька слушал Ягуна неодобрительно, однако со своей оценкой не лез.
— А я Лоткову понимаю. Мне бы тоже это не понравилось. Ты чересчур легкомысленный, Ягун. «Порхающие» молодые люди всех уже достали. Инфантилы хороши только для детского садика, — заметила Таня.
Ягун поморщился. Таня задела его за живое.
— И ты туда же! На самом деле я совсем не против. Ответственность — штука хорошая. Я всеми ушами «за»! Но я не люблю, когда люди тащатся по жизни, пыхтя и стеная, какие они ответственные и перегруженные. Неси свой крест с улыбкой, помогая другим нести их кресты, — вот это вызывает уважение. И плевать, что ноги у тебя стерты в кровь, а плечи устали. А все эти громкие слова — пустой звук. Я могу их бочками произносить, если захочу.
В дверь просунулась голова Гуни.
— Вас Гробыня зовет! Велено доставить живыми или мертвыми.
— Куда доставить?
— Не приказано говорить.
— Что за тупые секреты? Ты у нее что, посыльным работаешь? — с досадой спросил Ванька.
Гуня уставился на него выпуклыми крокодильими глазами.
— Я работаю у нее молодым человеком. Если Склепа чего сказала — надо выполнять. Шагать — значит шагать. Молчать — значит молчать, — тоном преданного служаки произнес он.
Таня быстро взглянула на циферблат. Стрелки, до того лениво обвисшие, как усы у валаха, под ее взглядом неохотно пробудились и показали половину десятого. До времени, указанного в записке, оставалось три часа.
По пути им встретилась Верка Попугаева. Стеная как Недолеченная Дама, она пробиралась вдоль стены в направлении магпункта. Нос ее был красен. Глаза слезились.
— Не подходите ко мне! Я — пчччи! — пчихаю! — крикнула она, замахав на Таню руками.
— И что теперь, повеситься? От гриппа есть куча работающих заклинаний, — резонно сказала Таня.
— Это не обычный грипп! У меня заразный сглаз на неприятности! — страдальчески моргая опухшими глазами, пожаловалась Верка.
— Это еще как?
— Все скверное, что происходит в Тибидохсе, происходит с моим участием! Если на кого-то упала люстра, можете не спрашивать на кого — на меня! Если у кого-то аллергия, то у меня! Если кто-то отравился, это тоже я! Если на кого-то всем плевать — на меня! Это все из-за Великой Зуби, уж я-то не дура!
Едва Верка успела возвести на Великую Зуби новое обвинение, как ее потряс очередной чих.
Зажав ладонью рот, Верка поспешно скрылась в галерее, ведущей к магпункту.
— Хм... Я почему-то думал, что Ве-Зу преподает защиту от сглазов! — философски сказал Ягун, благоразумно не называя полного имени.
— Canalius nascitur, non fit#, — проворчал перстень Феофила Гроттера.
У ворчливого старикашки, некогда ухитрившегося вызвать на дуэль самого Древнира, на всех был зуб.
Гуня решительно протопал по галерее, поднялся по невзрачной лесенке, молча сунул караульному циклопу баранью ногу, которую тот так же молча принял, и Таня внезапно поняла, где они. У бывшей лаборатории профессора Клоппа. Отсюда любящий дешевые эффекты профессор обычно спускался в класс в крысиной жилетке, с неизменной ложкой на цепочке.
Это было тесное, загроможденное помещение. На полках строем браво пузатились бесконечные банки, подписанные корявым, с нестандартным левым наклоном почерком профессора: «Сушеные волчьи глаза», «Щитовидная железа ведьмы», «Когти гарпий», «Соскоб железа с меча вещего Олега», «Эликсир тоски», «Песок из пустыни Гоби», «Молочные зубы циклопа», «Разочарование клерка, которому не дали годовую премию».
Посреди комнаты на столе горела единственная свеча.
— Ну наконец! Я чуть не сдохла! Вы что, на черепахе ехали? — нетерпеливо спросила Гробыня, метавшаяся из угла в угол.
— Привет Глупыням Клеповым! — приветствовал Гробыню Ягун.
— Молчи, Бабский Ягун! — одернула его Гробыня. — Что еще за вопли из санузла? Бунт в клетке с хомячками? Восстание бешеных попугайчиков?
— Склепова, я тебя умоляю: не прикидывайся стервой! А то я решу, что ты идеалистка, — сказал Ягун, морщась.
— Это как? — растерялась Гробыня.
— В девятнадцать лет девушке не положено быть стервой. Все девятнадцатилетние стервочки к тридцати становятся хроническими идеалистками. И наоборот. Мне бабуся сказала. Типа ссылка на авторитетный источник, — пояснил Ягун.
Гробыня досадливо дернула плечом.
— Хватит болтать! — энергично сказала она. — Сегодня я трижды пыталась проникнуть в подвал Башни Призраков. С каждым разом со мной церемонились все меньше, хотя я была сама вежливость и очарование. В третий раз Поклеп вообще приказал циклопам меня вывести. Меня, которая принесла ему чашечку кофе почти без снотворного! О чем это говорит?
— Что ты конкретно достала преподов. Тебя скоро выставят из Тибидохса и заблокируют Гардарику на вход.
— Нет. Это говорит о том, что преподам есть что скрывать, а это наглость. Заставлять молодую и красивую девушку страдать от любопытства — это, дорогие мои, неприкрытый садизм. Проникнуть в темницу нет никакого шанса. Стены непроницаемы для магии, а внутри она невозможна. На лестнице четыре идиота с дубинами. Плюс два преподавателя постоянно находятся внутри комнаты. Если стучишь — выходит всегда один, другой остается внутри.
— Значит — тупик? — спросила Таня. Гробыня таинственно улыбнулась.
— Ну почему же тупик, дорогая Гротти? А как же наш девиз, что нет ничего вудее вуду?
Таня скривилась. Любой светлый маг испытывает невольную брезгливость, когда слышит слово «вуду». Другое дело маг темный, не слишком щепетильный в выборе средств.
— Ты же говоришь, там внутри магия невозможна?
— Магия — нет. Но подключиться к зрению Поклепа и увидеть то, что видит он, — почему бы и нет? В магии вуду есть забавнейшие ритуальчики, — Гробыня в предвкушении потерла руки.
— Ну а мы тебе зачем? — спросил Ванька.
— Гуня, давай куриные сердца! — Гробыня разложила птичьи сердца вокруг горящей свечи и потребовала у Тани, Ваньки и Ягуна их перстни. — Только умоляю, не надо сквалыжничать! Ничего с вашими колечками не станет! Я помещу их внутрь сердец, а когда закончу ритуал, можете забирать ваши цацки.
— А у вас что, своих перстней нет? — спросил Ягун подозрительно.
Гробыня пожала плечами.
— Читать надо не только про пылесосы, киса! Эта мерзкая магия вуду так устроена, что отрицает бескорыстные движения души у темных магов. А раз так, то оплачивать всякий ритуал приходится двумя годами жизни. Нет, ну не гадость, а? Я что, не могу сделать ничего просто так, без задней мысли?
Таня засмеялась. Большинство темных магов считают себя белыми и пушистыми, а движения своей души благородными. Самообман и ханжество — это как газ и нефть. Когда они закончатся, мраку нечем будет заправлять свою чихающую машину.
— Конечно, можешь, — заверила Таня Гробы-ню, чтобы не огорчать ее. — А мы не потеряем по два года жизни, если отдадим тебе кольца?
Склепова мотнула головой.
— Нет. Вам, светленьким, проще. Ваши заявки оплачиваются по особому тарифу. Если перстни будут ваши, а ритуал стану проводить я — все пройдет как по маслу. Мы одурачим и вуду, и защиту темницы.
— Это серьезно, что ли, про особый тариф?
— А то. Честным людям даже деньги без расписки дают. Отсюда и поговорка: хочешь потерять друга, дай ему денег в долг, — хмыкнула Гробыня.
— Не усматриваю логики, — сухо сказал Ванька.
— А ты не усматривай! Ты колечко давай! — поторопила Гробыня. — И еще одно: Танька, когда я окажусь там, внутри, и ты почувствуешь, что момент настал, задавай мне вопросы. Если, конечно, хочешь что-то узнать. Если преподы поставили блокировку памяти (а от этих ехидцев всего можно ожидать), я вынырну из сознания Поклепа пустая, как кошелек студентки.
Получив от Тани, Ваньки и Ягуна перстни, Склепова быстро надрезала куриные сердца и поместила перстни внутрь. Указательным пальцем, вымоченным в куриной крови, провела между куриными сердцами дорожки. В центр треугольника посадила заранее вылепленную фигурку Поклепа. В исполнении Гробыни Поклеп больше походил на индийского божка. Короткие ручки, пухлые ножки, живот бочонком. Лицо, правда, получилось похожим.
— Значит, так, — решительно сказала Гробыня. — Думаю, все пойдет нормально. Но все же некоторый риск есть. Если я застряну в сознании Поклепа, не надо меня хватать, трясти, тереть уши. Гробышошка этого не любит. Просто тихо-мирно стираете кровь и забираете перстни. В идеале, магия исчезнет, и я вернусь обратно.
— А не в идеале?
— Не в идеале вам придется написать на моем могильном памятнике: «От любопытства тоже умирают»... — сказала Гробыня.
Опасаясь, что кровь высохнет, она нависла над столом, наклонилась и коснулась фигурки лбом.
—Муагрио эйнал фэнцис пуормариоко! — процедила Гробыня сквозь зубы, как человек, который знает, что сейчас ему будет больно.
Едва она договорила, как все три перстня внутри куриных сердец выбросили по искре. Куриные сердца взорвались, забрызгав Гробыню и глиняную фигурку Поклепа каплями крови.
Гуня невольно сделал к Гробыне шаг. Ягун удержал его за локоть.
— Не суйся! Раньше надо было! Сейчас она уже не здесь! — сказал он.
Гробыня неожиданно выпрямилась. Обежала вокруг стола. Движения ее стали суетливыми, беспокойными, шаги короткими, косолапыми. Плечи ссутулились, живот, напротив, выпятился. Головой она двигала быстро и нервно, как птица, которая чистит перья.
— Поклеп! — воскликнула Таня невольно.
Да, сомнений не осталось. Перед ними стоял Поклеп, с которым Гробыня слилась в единое целое. Склепова резко повернулась к Тане. Ее глаза вгрызлись в Таню, однако в них было недоумение. Поклеп явно ничего не видел. Ванька осторожно зажал Тане рот ладонью и утянул ее в сторону.
—   Никаких резких звуков! Никаких криков! Только спокойный мерный голос, — шепнул он.
Наконец Гробыня перестала вглядываться в пустоту и вновь нервно забегала по комнате. Остановилась, повернула голову к стене. Таня почувствовала, что там, в подвале, завуч смотрит на круг, внутри которого заточен неведомый пленник.
— Что ты видишь? — быстро шепнула Таня.
— Ничего, — сухим, отрешенным голосом откликнулась Склепова.
Таня понимала, что с ней говорит не Гробыня. Она беседует с подсознанием Поклепа. Осторожно и быстро плывет под водой без возможности вынырнуть. Если вынырнет — ее накроет волной чужого сознания. Завуч забьет тревогу, и что случится со Склеповой, неизвестно.
— Ты не можешь ничего не видеть. Опиши подробно! — настойчиво повторила Таня.
Бесконечно чужим, мужским жестом Гробыня провела рукой по лицу.
— Я вижу круг. Внутри непроницаемый сгусток мрака, — хрипло сказала она.
— Что ты слышишь?
— Я слышу голос, который произносит имена. Он не замолкает ни на секунду уже много дней.
Глиняная фигурка внутри треугольника шевельнулась. По ней прошла трещина. Кровь на фигурке высыхала. Времени у них оставалось не так и много.
— Какие имена ты слышишь? Повтори их! — заторопилась Таня.
Гробыня провела языком по сухим губам. Таня ощутила, что Поклеп в смятении. Подсознание ничему не удивляется, однако этот случай особый. Тут явно существовало табу.
— Алатрея, Филинборук, Генарис, Малнус, Пек-тугарис, Мемфицидер, Урфанагалцер, Гигимакски-ус... — забормотал он.
Гробыня покачнулась и ухватилась за стену. Она была даже не бледная, а синяя, как мертвая эпилированная курица.
— Гамызиус, Мерут, Ципер, Шишилигнус, Эй-леаяшмо, Меооаптиум, Леамо!
Из носа у Склеповой хлынула кровь. Ножка стола отбивала дробь на плитах пола. Перстень Фео-фила Гроттера начал беспорядочно выбрасывать искры. Глиняная фигурка рассыпалась на глазах.
— Элеара, Пуприс, Мурдыкусул, Верояй, Меши-сто, Гумрис...
Струйка крови из носа Склеповой обогнула рот и стекала по подбородку. Внизу она замирала и каплями срывалась вниз. Стеклянные банки на полках глухо взрывались.
— Я понял! Это истинные имена духов хаоса... Заставьте ее замолчать! — закричал Ванька.
Метнувшись к столу, Ягун рукавом торопливо стер с него куриную кровь. Никакой тряпки под рукой, разумеется, не оказалось. Стерев кровь, он поспешно схватил перстень, надеясь, что с его исчезновением магия иссякнет. Он ошибся. Силы, более могущественные, чем магия перстней, овладели Склеповой.
— Рогустус, Далеа, Вомкати, Паурцибу, Хмолис... — бормотала она.
Таня положила руку Гробыне на плечо.
— Гробыня, молчи! Достаточно!
Склепова ухмыльнулась. Стряхнула ее руку. Слизнула с губ кровь. Ее взгляд по-прежнему был обращен в никуда.
— Медуснус, Гуалирас, Фушеэйно...
— Сама она не замолчит! Она не сможет! — Ванька рванулся к Гробыне и попытался зажать ей рот. Напрасная попытка. Склепова боднула его головой в лицо и оттолкнула с неженской силой. В следующую секунду Ваньку сгребла лапища Гу-ни. Медвежьи глазки потомственного сержанта смотрели цепко и хмуро. Кулак-кувалда стал медленно подниматься.
— Не трогай мою девушку! ТЫ!
— Гуня! Ты идиот! Заставь свою девушку замолчать, или через минуту она будет мертва! — крикнул Ванька.
Гуня застыл. Повернулся. Посмотрел на Гробы-ню. Потом на Ваньку. Затем снова на Гробыню. Медленно почесал лоб. Ванька схватил его за ворот, дернул, обрывая пуговицы.
— Гломов! Не тормози! Заставь ее замолчать! Она произносит имена духов хаоса!.. Знаешь, что такое хаос? — крикнул Ванька.
Плоское лицо Гуни посетил отблеск разума. Огромная ручища, сжимавшая Ваньке горло, разжалась.
— Хаос убьет ее!.. Гробыня должна молчать! Спаси ее!
Гуня шагнул к Склеповой, сгреб, прижал к полу. Даже могучему Гуне это стоило немалых усилий. Гробыня вырывалась как безумная, бодалась, била его локтями, коленями. Когда Гломов зажал ей ладонью рот, попыталась отгрызть ему мизинец.
Гуня навалился.
Даже с зажатым ртом Гробыня пыталась рваться и повторять имена. Однако в таком положении повторять их правильно она уже не могла. Сбилась, запуталась в звуках и вдруг прекратила вырываться. Всхлипнула. Стала жадно дышать через нос. Уже вполне осмысленно оцарапала Гуне нос.
— Отпусти ее! Ты ее задушишь! — сказала Таня.
— Уже можно?
-Да.
Гуня осторожно оторвал ладонь от губ Склеповой. Сбоку, на мясистой части ладони, был глубокий укус с отпечатавшимися зубами.
— Просто как на карту стоматолога, — заметил Ягун.
— Гы! — сказал Гуня задумчиво, созерцая, как рана затягивается на глазах.
Все-таки способность к регенерации великая вещь. Этот мир так дальновидно устроен, что выгоднее иметь одну крепкую, удобную для тарана голову, чем десять умных.
Гробыня встала. Обнаружила, что из носа капает кровь, и озабоченно задрала к потолку голову.
— Вы что, озверели? А лицензия на удушение девушек у вас есть? — поинтересовалась она деловито.
— Ты хоть что-нибудь помнишь? — спросила Таня.
Склепова задумалась.
— Я помню, что ты меня дико раздражала лет пять назад, — сказала она.
— А как была в сознании у Поклепа, помнишь? Продолжая держать голову задранной, чтобы
кровь перестала течь, Гробыня скосила на Таню глаза.
— Я там была? Как все запущено!..
Таня подошла к столу и осторожно вытащила из куриного сердца перстень Феофила Гроттера. Она ожидала упреков, ругани на латыни — всех милых проявлений прекрасного характера дедушки. Ничего подобного! Никогда прежде она не видела свой перстень таким довольным. Перстень выбрасывал красную искру через две зеленых, что-то бубнил и сиял, как новый пятак.
Капли крови, попадавшие на него, перстень впитывал с изумляющей торопливостью.
— Дедушка, а дедушка! Ты уверен, что не вурдалак? — спросила Таня ласково.
— О, si sic omnia!# — отвечал Феофил мечтательно. Его скрипящий как тележная ось голос приобрел небывалую бархатистость.
С беспокойством поглядывая на перстень, Таня вернула его на палец.
— В чужом сознании находиться неприятно, особенно когда ныряешь туда полностью. Я не запомнила деталей, только ощущения. Как в киселе плаваешь, а вокруг образы, хаос эмоций, страхи. Словно копошишься в мешке с обрезками цветной бумаги, — задумчиво произнесла Склепова. — Так что я выудила, колитесь?
— В центре темницы непроницаемая завеса. Как она возможна в пространстве, где нет магии, непонятно. Но она там есть. С той стороны завесы кто-то повторяет имена духов хаоса. Вот и все, что ты выудила, — сказал Ягун.
— Прекрасная тема для передачки! «Маги, магвочки и всякая магвочь! С вами снова я, ваша любимая Склеппи, которую мерзкая Грызианка держит на вторых ролях, хотя сама кошка драная и мизинца ее не стоит! В школе Тибидохс вызывают духов хаоса, и все это в двух шагах от Жутких Ворот! Куды смотрит общая общественность, когда волшебные волшебники творят свой беспредельный беспредел?» — затараторила Гробыня.
— Склепова, ты отравлена тележурналистикой! — убежденно заявил Ягун.
— Что, завидуешь, комментатор, что тебе яда не хватило? Ладно, проехали! Гуня, сколько времени? Долго я просидела внутри Поклепа?
Гуня взглянул на треснутые командирские часы, которые в серьезных схватках он нередко использовал как кастет.
— Час ночи!
Таня вздрогнула и кинулась к окну. Крыша Башни Призраков видна была как на ладони. Тане почудилось, она увидела мелькнувший на крыше голубоватый огонек.
Гробыня зевнула.
— У тебя много слов-паразитов, Гуня! Да и сам ты, если разобраться, паразит!.. Почеши мне между лопатками, пожалуйста. Почему-то всегда, когда я ругаю Гломова, у меня чешется спина. Может, Гуня сильный маг или это голос совести? Ну там: «Опоздала на электричку. Нет денег на такси. Ночью дома не ждите. Ваша совесть».
Таня поклялась себе, что больше не посмотрит в окно. Невольно она бросила взгляд на Ваньку, желая окончательно убедиться, что на крыше не он. Ванька стоял рядом и водил пальцем по фигуркам зверей, вырезанным на стене.
— Художник хорошо представляет анатомию драконов, а вот со слонами у него напряг, — сказал он.
«Я никуда не пойду! Пусть мерзнет там всю ночь, если он больной на голову», — решила Таня и тотчас уверилась, что так и поступит. Однако — а Таня никогда себя не обманывала — в мысли, что Бейбарсов будет сидеть на крыше всю ночь и ждать, было что-то довольно приятное.
«Его могут засечь вампиры. Они где-то здесь. У них «Раздиратель некромагов», — постучалась в сознание Тани еще одна мысль.
— Что-то случилось? — спросил Ванька, оборачиваясь. У него был особый дар: он всегда безошибочно улавливал настроение Тани.
— Нет. А почему ты решил, что что-то случилось?.. — нервно спросила Таня.
— Ты уже минуту выщипываешь свой свитер! Таня недоверчиво уставилась на свои пальцы.
Пол у ее ног был весь усыпан комками шерсти.
— Он был какой-то неравномерно пушистый! Меня это раздражало.
— Зато теперь он местами лысый, — сказал Ванька.
— А, ну да... Ну все, до завтра! Я хочу спать! — Таня торопливо выскользнула наружу.
Огонек на крыше Башни Призраков продолжал призывно мерцать.
 

<< Глава 4 Оглавление    Глава 6 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.