Глава 7 - ПРИВИВКА ОТ ЛЮБОПЫТСТВА

Время — оно хитрое. Оно всех догонит и всем покажет.
С.Черноморов


Грааль гардарика  срабатывала всю ночь примерно с равными промежутками. Это прибывали те из выпускников, кто не сделал этого накануне. Они летели в трепетном сумраке короткой летней ночи, ориентируясь на колоссальную, с наростами башен, черепаху Тибидохса, а внизу, в парке, розовыми искрами тлели крошечные живые огни. Это и были цветы папоротника.
Подлетая к Тибидохсу, каждый опоздавший выпускник видел на стене, примыкавшей к подъемному мосту, просторное кольцо факелов и, понимая, что это подсказка, снижался. Шумная толпа раздвигалась, уступая ему место. Бывший ученик спрыгивал с пылесоса и озирался с неуверенной и счастливой улыбкой. Глаза его постепенно привыкали к огням, слух же захлестывали голоса, так непохожие на плеск океанских волн, который он слышал много часов подряд.
В следующую минуту к вновь прибывшему или прибывшей подходил Гуня в доспехах Ахилла, которые проказливая Склепова извлекла из запасников при попустительстве джинна Абдуллы. В ручищах Гломова помещалась гигантская деревянная чаша в форме утки. В чаше было по меньшей мере ведро знаменитого кваса, который Гуня требовал выпить в качестве штрафа.
Разумеется, никто не мог одолеть и трети, никто, кроме самого Гуни и Верки Попугаевой, обладавшей уникальной способностью к поглощению жидкостей любого рода.
Пока выпускник пил или, точнее, захлебывался, оркестр привидений бил в бубны, мелькал яркими нарядами (особенно хороша была Недолеченная Дама в цветастой шали) и пел: «К нам приехал наш любимый!» и «Пей до дна, пей до дна, мы еще нальем вина!» В финале песни поручик Ржевский непременно палил в воздух из трехзарядного дамского пистолета с перламутровой ручкой, из которого, по слухам, коллежская ассесорша Авдотья фон Визин, подслеповатая вдова семидесяти одного года, уложила в 1853 году выстрелом в глаз знаменитого ярославского разбойника Федьку Лютого.
Ржевский стрелял из пистолета в надежде, что хоть кто-то испугается, однако никто не пугался, и лишь Недолеченная Дама произносила с досадой: «Вольдемар! Я не считаю, но вы разочаровали меня в одна тысяча двести третий раз».
Поручик и без того об этом догадывался, так что данное заявление не имело, увы, для него статуса открытия.
Ягун сдержал обещание, которое дал когда-то Тане. Он веселился так, как не веселился давно, извергая столько слов, буйства и энергии, что ее хватило бы, чтобы окончательно растопить ледники Антарктиды. Впрочем, этим он собирался заняться ближе к третьему дню встречи.
Это играющий комментатор подал идею, чтобы Жора Жикин и давно влюбленная в него Дуся Пупсикова ели с двух концов сосиску, которая в самый ожидаемый зрителями момент увеличилась внезапно до двух с половиной метров. Для этого Ягуну пришлось использовать двенадцать килограммов фарша из студенческой столовой № 1 города Омска — в первом месте, где ему удалось его телепатически нашарить.
Затем Ягун потребовал, чтобы Генка Бульонов дрался на дуэли с Бейбарсовым из-за Пипы и вручил обоим пуховые подушки из приданного одной купеческой дочки, которая, утопившись некогда с горя, пребывала теперь русалкой в одном из прудов о.Буяна.
Учитывая, что дуэль была на подушках и проходила без участия магии, более массивный и плечистый Бульонов легко взял верх и ему была торжественно вручена вспотевшая от гордости за своего воителя рука Пипы. Пока Бульон и Глеб сражались за Пипу, Зализина едва не умерла от негодования, но на нее никто не обратил внимания, и она ожила.
Следующей авантюрой Ягуна был бег по зубцам стены с факелами в руках, который завершился тем, что малютка Клоппик нечаянно столкнул Демьяна Горьянова в ров. Из мрака послышался плеск и — все стихло. Встревоженные выпускники, окликая Горьянова, стали пускать искры и бросать факелы. Вода долго бурлила, выбрасывая белые пахучие фонтаны.
— Вольдемар, дорогой, я так счастлива! Давненько в Тибидохсе не было настоящих похорон! — бодро сказала Недолеченная Дама.
На нее зашикали. Тем временем на поверхность начали медленно всплывать дохлые лягушки. Ягун поспешно скинул обувь, собираясь нырять. Но тут, отплевывая воду, показался и Горьянов, живой, но взбешенный. Малютка Клоппик предусмотрительно скрылся и сделал это с такой исключительной ловкостью, что Горьянов так его и не нашел, хотя проискал до утра.
В три часа в сиянии радуг гардарики , при многократных ударах грома прилетела загадочная и сама себе непонятная Ритка Шито-Крыто. Гуня метнулся к ней со штрафной чашей кваса. Привидения забили в бубны, и яркими цыганистыми кометами заметались у стен.
Шито-Крыто приветствовали так долго и обнимали так крепко, что она даже заподозрила подвох.
— Один раз на меня так наваливался парень в метро. Я-то думала: любовь на всю жизнь, а он прорезал мне сумку! Я очень рассердилась! — сказала Ритка и так сдвинула свои темные брови, что только у Пупсиковой хватило ума спросить, что она сделала с тем парнем.
— Я? Ничего, — удивив всех, сказала Шито-Крыто.
— Как ничего?
— Повторяю: Я — ничего . Он-то думал, небось, что у меня в сумке деньги, а там только и было, что кобра, скорпион и два тарантула, — пояснила Ритка.
— И ты носишь их в сумке? — охнула Попугаева.
Шито-Крыто наградила ее испепеляющим взглядом.
— Извини, ВерА, но носить змей в кармане я не собираюсь! В карманах у меня яды! — отрезала она.
Часам к четырем Ягун заявил, что ему надоело быть тамадой, и вообще он оглох от собственного крика.
— Бедный! А ты не носись и не кричи! — сказала Лоткова, касаясь его лба своей прохладной, полной неисчерпаемого благоразумия ладонью.
— Ну уж нет! Я на это не согласный! Если я не буду так громко кричать, никто не обрадуется, когда я, наконец, сделаю паузу! — заявил Ягун.
Катя посмотрела на внука Ягге с терпеливой нежностью санитарки, которая объясняет психу, что с люстры лучше слезть. Люстра устала. Ей нужно немного отдохнуть и поклевать зернышек.
— И что ты этим хочешь сказать? — спросила она.
— Ничего! Я этим хочу помолчать! — сказал Ягун.
Передав бразды правления Склеповой, он отправился искать Таню. Ни ее, ни Ваньки Валялкина, насколько он мог видеть, в толпе не было.
Ягун покинул круг факелов и, нырнув в галерею, погрузился во тьму. Глаза не сразу привыкли к сумраку. Вкрадчивая тишина заполнила слух, который долго удавливал удаляющиеся голоса на стене. Поначалу Ягун хотел пойти по короткой галерее, которая позволила бы ему сразу оказаться на Жилом Этаже. Однако назойливый скрип колес и однообразное бульканье подсказали, что навстречу ему направляется инвалидная коляска.
Скрип — это еще полбеды. Коляску, когда она одна, легко убрать с дороги. Куда хуже бульканье. Оно означает, что на коляску уселся Синий Дядя, назойливый и тупой призрак, который в основном отсиживался в подвалах и наверх поднимался раза два в год, не чаще. Синего Дядю тоже можно прогнать дрыгусом , однако при этом вокруг разливается такая невыразимая, во всей глубине этого понятия вселенская вонь, что глаза щиплет от слез, а душа терзается тоской.
Делать нечего. Пришлось Ягуну признать, что короткая галерея недосягаема, и отправиться кружным путем через Лестницу Атлантов и Зал Двух Стихий. Пробираться в темноте по Тибидохсу было удовольствие гораздо ниже среднего, тем более, что Ягун сгоряча не захватил с собой даже факела.
На верхней площадке Лестницы Атлантов Ягун остановился. Выросший в Тибидохсе, он любил это место, хотя оно и считалось опасным, так как здесь нередко прорывалась нежить. Пахло гипсом и каменной пылью. Атланты вздыхали во мраке и шевелились, сотрясая своды магической школы. Их мраморные ноги белели в темноте.
Ягун стал спускаться. Ступеней через пять перед ним, едва не задев его колено, проскочил хмырь, похожий на Агуха. Противно скалясь, хмырь щелкнул на играющего комментатора кривыми зубами. Свод черепа у него задирался, откидываясь назад, как крышка мусорной корзины.
— Сдох-хнеш-шь! Скоро ф-фсе сдох-хнете! Я з-знаю! — шипел он.
— Что ты знаешь? — спросил Ягун.
— Не скаж-ж-жу!!! Только когда ты умреш-ш-шь!
— Ну жди, если не лень… Мотис-ботис-обормотис!  — произнес Ягун, вскидывая кольцо.
Он не промахнулся. Искра попала хмырю точно в нос. Агух либо его родственник кувыркнулся вниз, ругаясь и считая ступеньки.
Ягун продолжал спускаться. Через несколько минут он внезапно услышал снизу шорох, увидел огонек свечи и сообразил, что кто-то поднимается ему навстречу. В планы внука Ягге не входило никого встречать, особенно здесь. Он кинулся вверх по лестнице, но неожиданный звук подсказал ему, что сверху тоже кто-то спускается, а он, Ягун, находится где-то между ними. Веселенькое положение!
Не задумываясь, играющий комментатор сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий магспирант Тибидохса: нырнул вправо и, присев, спрятался за ногу атланта. Если атлант что-то и заметил, то пройдет минут десять, прежде чем до него дойдет, что кто-то нагло спрятался за его ногой и еще минут двадцать прежде, чем он сподобится — если ему придет на ум так печально пошутить! — наступить на Ягуна. Однако через полчаса Ягуна в тесной нише уже не будет.
Несколько секунд прошли в томительной тишине, а затем Ягун увидел доцента Горгонову. Медузия с озабоченным видом поднималась по лестнице со свечой в руке, прикрывая огонек ладонью. Почти сразу навстречу ей из темноты вынырнула грузная фигура в плаще.
Услышав шаги, доцент Горгонова остановилась и спокойно подняла голову. Ее волосы отливали медью. Их пряди негромко шипели, точно прикидывали, не превратиться ли им в змей. В темных глазах Медузии отблескивало пламя, отчего казалось, что свечи как минимум три. Одна самая маленькая в руках и две грозных и жарких — в глазах. Пытаясь выглянуть из-за ноги атланта, Ягун потерял равновесие и, пытаясь обрести его, оперся лбом о мраморную икру гиганта. Атлант пошевелил пальцами. Минуты через три — понял Ягун — до атланта дойдет, что ему щекотно. А там он или заржет басом или лягнет его ногой. Если и не сейчас, то рано или поздно.
— Это вы, Медузия? — услышал Ягун неприятный голос.
— Вы угадали, Зербаган. Чтобы узнать человека со свечой с двух шагов, не нужно быть прозорливцем, — с насмешкой отвечала Медузия.
Ревизор откинул капюшон. Мелькнула желтоватая рука со сросшимися пальцами, соединенными перепонкой. Резкий ответ Медузии, казалось, смутил Зербагана. Его неподвижные, круглые как у рыбы глаза, мертвенно уставились на Горгонову.
Зербаган был не один. На лестнице что-то зашуршало, и Ягун увидел карлика, который с величайшей осторожностью сползал животом с высоких ступеней. Перед тем, как доверить очередной ступени свое слабое тельце, он долго ощупывал ее носком. В момент, когда он тянул носок, он произносил «у-у-у!», а когда ставил его, произносил «пых». В результате перемещения карлика сопровождались непрерывным бормотанием «у-пых! у-пыых! у-пыыыыыых!» По продолжительности звука «ы» можно было судить о высоте ступени, которая обычно была прямо пропорциональна ужасу, который испытывал маленький человечек.
Ревизор, как и прежде, не обращал на своего секретаря Бобеса ни малейшего внимания.
— Как ваши дела? — прохрипел Зербаган, обращаясь к Медузии.
— Благодарю, отвратительно.
— Зачем же благодарить? Я только хотел проявить вежливость!
— Благодарю. Я так и поняла… Я вас слушаю, Зербаган! Давайте перейдем сразу к делу. Признаюсь, я пришла исключительно из любопытства, такой глупой и нелепой показалась мне ваша обратившаяся в пепел записка. Что вам нужно?
Ревизор медленно покачал головой.
— Вас, кажется, ужасно раздражает мое пребывание в Тибидохсе, — произнес он.
— Отнюдь. Но оно позволяет мне ощутить, как славно здесь было бы без вас. Иногда, знаете ли, полезно съесть подгнившую селедочную голову, чтобы оценить прелесть обычного повседневного обеда, — отвечала Медузия.
Длинный как у жабы рот Зербагана скривился, напомнив плавающего в луже дохлого червя.
— Вы недальновидны, Медузия! К счастью, я не обидчив. Эмоции, что в них проку? Они не дают магической силы. На любовь, ненависть и прочую ерунду маг тратит энергию, которую мог бы израсходовать на власть.
— К делу, Зербаган! Доморощенную философию я предпочитаю воспринимать в опубликованном виде.
— К делу так к делу. Вчера вечером гарпия доставила мне секретное письмо от Бессмертника Кощеева, в котором он просил меня поговорить с вами… или с тем, с кем я сочту нужным!.. — добавил Зербаган, явно пытаясь намекнуть Медузии, что если не согласится она, согласится кто-то другой.
— С каких это пор письма доставляются с гарпиями? — брезгливо спросила Медузия.
Глаза Зербагана сверкнули плоско и значительно.
— Гарпии намного ответственнее купидонов.
— Не исключаю. Только от письма потом воняет, а с гарпиями надо расплачиваться тухлым мясом, — сказала Медузия.
Зербаган отмахнулся.
— Запах — это мелочи… Бессмертник пишет, что предварительные мнения совета разделились. Несмотря на приписки и злоупотребления академика Сарданапала, не исключено, что Тибидохс все же оставят на Буяне, хотя это надо будет еще заслужить! — заявил он значительно.
Медузия молчала. Так и не дождавшись от нее никакой реакции или хотя бы вопроса, Зербаган разочарованно продолжал:
— Однако Тибидохс будет оставлен на Буяне при единственном условии: если у школы появится новый глава. Академик Сарданапал не устраивает нас в этой роли. Этот глупый непредсказуемый маразматик ради крупицы власти истолчет в порошок и съест с супом кости родной матери!
— Чьи кости? Вы сегодня самокритичны, Зербаган! — отрезала Медузия.
— Я лишь передаю суть письма. Так вот, уважаемая: радуйтесь! Бессмертник готов поддержать вашу кандидатуру на роль нового главы Тибидохса. Вы получите остров и школу, если поможете нам обуздать Сарданапала! — сипло сказал Зербаган.
Свеча в руке Медузии дрогнула. Тени от пышных волос доцента Горгоновой грозно зашевелились на колоннах. Зербаган быстро наклонился вперед.
— Вы потрясены? — быстро спросил он.
— Благодарю. Я на седьмом небе от счастья. Принесите, будьте любезны, лестницу, чтобы я могла спуститься… — сухо сказала Медузия.
— Думайте, что лучше: школа на Буяне без Сарданапала (но с вами, Меди!) или школа с Сарданапалом, но в глухой тундре, где, кроме комаров и нежити, нет ничего. Мы можем на вас рассчитывать? Или — или. Третьего не дано, Медузия! Решайтесь. Повторяю, данное предложение серьезно и исходит не от меня лично…
Медузия молчала. Казалось, над лестницей повисла тень огромных весов. А затем — телепат Ягун почти уверен был, что увидел это — одна чаша качнулась и медленно опустилась.
— Я согласна, — произнесла Медузия тихо и грустно.
Как не похож был ее голос на тот словесный бич, которым она только что хлестала ревизора! Выражение немигающих совиных глаз не изменилось. Лишь голос Зербагана стал властным. Казалось, вся сила от Медузии перешла к нему.
— Я знал, что вы согласитесь. Логика должна быть выше чувств. Возьмите это!
Откинув край плаща, Зербаган сунул руку в небольшой кожаный мешок, висевший на поясе. Ягун увидел, как он сунул что-то в ладонь Медузии.
— Что это? Яд? — морщась, спросила доцент Горгонова.
— Ну что вы? Всего лишь кубик льда. Лед сговорчивости, вполне безвредный. Подбросьте его Сарданапалу в чай, в кофе, куда угодно. Он не имеет вкуса и запаха. Выпив его, Сарданапал примет любое наше предложение.
— Чтобы подбросить жалкий кусок льда, вам нужен посредник? Я думала, вы опаснее, Зербаган, — сказала Медузия, задумчиво вращая кубик в пальцах.
— Разумеется, мог бы. Однако у Сарданапала как у всех бессмертных сильна охранная магия. Вы — другое дело. Он знает вас так давно, что примет от вас любой напиток, заставив замолчать интуицию… К тому же действие такого кубика временное. Через пять-шесть часов академик очнется и придет в ярость. Он совсем не такой смирный, каким порой кажется. В войнах с нежитью он показал, на что способен.
— Именно. Сарданапал разорвет нового директора Тибидохса на сотню маленьких бонапартиков. Не правда ли, Зербаган? — лукаво поинтересовалась Медузия.
Ревизор усмехнулся. Глеб Бейбарсов, как любитель некромагии, наверняка заинтересовался бы этой усмешкой. Дрогнувший жабий рот при рыбьих неподвижных глазах.
— Правда. Кроме одного исключения: если к тому времени в кресле директора Тибидохса не будете сидеть вы, Медузия, — сказал он.
— Полагаете, меня он в порошок не сотрет? Насколько я понимаю, Сарданапал самый сильный маг из ныне живущих, — сказала Медузия с легким вызовом.
Зербаган оглянулся на карлика. Бобес виновато хихикнул, пожал плечами и втянул голову в плечи.
— Пока… Пока самый сильный… — просипел ревизор едва слышно.
— Что пока, Зербаган? Разве мы уже прощаемся? — спросила Медузия.
Зербаган тускло взглянул на нее.
— Я покидаю Тибидохс через два дня… Нужно, чтобы все было закончено не позднее указанного срока. Вам все ясно? И не вздумайте обмануть меня, Медузия! Поверьте, вам будет совсем не смешно.
Показывая, что разговор окончен, ревизор властно кивнул Меди и стал спускаться. Проводив его взглядом, доцент Горгонова поправила пальцем фитилек свечи.
— Да, Зербаган! Давно хотела вас спросить. Ваш перстень без камня… — начала она негромко и будто про между прочим.
Зербаган на мгновение застыл. Нога, которой он собирался сделать шаг, повисла в пустоте.
— Мне вдруг пришло в голову… Там ведь был не камень, не правда ли? — продолжала Медузия.
И, хотя Зербаган, не отвечая, продолжал быстро спускаться, Ягун готов был поклясться, что плечи его судорожно дрогнули.

* * *

Выждав для верности пару минут, играющий комментатор покинул убежище за ногой атланта. То, что он услышал, потрясло его. «И что мне теперь делать? Рассказать бабусе? Предупредить Сарданапала?» — колебался он. Колебался потому, что мысль о предательстве Медузии упорно не желала приживаться у него в сознании. Разве может такое быть, чтобы Медузия согласилась пожертвовать Сарданапалом? Нелепо. И Ягун усилием воли отогнал подозрение. Когда подозреваешь — унижаешь прежде всего себя.
«Посоветуюсь с Танькой. А потом решу, как быть дальше», — подумал Ягун, начиная спускаться по лестнице.
Однако прежде, чем Ягун встретился с Таней, у него состоялась еще одна встреча, довольно забавная по сути, хотя и едва не закончившаяся для играющего комментатора печально.
Ягун пересек Зал Двух Стихий, где полыхали жар-птицы и выстукивал копытами дробь конек-горбунок. Здесь, у начала лестницы, ведущей на Жилой Этаж, он увидел маленького, взъерошенного первокурсника. Ягун смутно вспомнил, что встречал его и раньше, но не помнил имени.
Кажется, это за ним месяца два назад летал в вороньем гнезде Поклеп и, кривясь, как от зубной боли, привез его в Тибидохс, маленького и нелепого. Большая, как у галчонка голова, узкие плечи и тонкие ноги с огромными, точно от другого человека приставленным ступнями. Как же его все-таки звали? Кажется, что-то на «К»… Кирилл? Костя?..
Первокурсник сидел на нижней ступеньке и едва слышно плакал, вытирая нос рукавом свитера. Внук Ягге был тертый калач. В свои не такие уж большие годы он слышал и пение сирен, и проклятия малазийских ведьм, и брачный крик циклопов, и даже тот гортанный, ни на что не похожий рев, с которым Безглазый Ужас, разбегаясь, разносил себе голову о камни. Однако это было нечто особенное. Плач мальчугана леденил душу. Уже спустя мгновение Ягуну почудилось, что мозг у него стал стеклянным и вытекает через уши.
В смертельном ужасе играющий комментатор закричал. Вскинув кольцо, он попытался выставить блок, однако у него не оказалось сил, чтобы произнести заклинание. Мир треснул. Апатия навалилась на Ягуна могильной плитой. Он был выпит и опустошен. «Я молочный пакет… пустой молочный пакет», — вяло и безразлично подумал Ягун. Леденящий плач и тоска заполнили его существо до краев.
Уже опускаясь на пол, играющий комментатор увидел, как первокурсник удивленно поднял голову и посмотрел на него. Его глаза показались Ягуну огромными как тарелки.
Когда минуту спустя внук Ягге вновь открыл глаза, он понял, что лежит на спине у ступеней, а под голову ему подложена свернутая куртка. Над ним склонился глазастый бледный мальчик. На щеках у него видны следы слез.
— Как тебя зовут, кошмарное создание? — спросил Ягун.
— Меня?.. Коля Кирьянов, — смущаясь, ответил мальчик.
— Кирьянов… хм… а ну да… Это ты меня чуть не грохнул, Коля Кирьянов?
— Я плакал. Я не думал, что рядом кто-то есть… Когда я вас увидел, я перестал плакать, — сказал мальчик виновато.
«Вас… А, ну да! Я же должен казаться ему дядькой!» — подумал Ягун. Он попытался привстать, однако, прикинув по ощущениям, рассудил, что лучше пока полежать.
— Плакал — это еще полбеды. Хорошо, что ты не смеялся, — сказал он.
Шуточка была явно троечная и провальная, но все же стоила хотя бы легкой улыбки. Однако Коля Кирьянов не улыбнулся.
— Да, хорошо. Если бы я засмеялся, вы могли бы взорваться…
— Что?! Это как еще? — мрачно спросил Ягун.
Коля показал руками как. Выходило, что играющий комментатор взорвался бы изнутри.
— Тут было бы грязно… Очень грязно, — сказал он виновато.
Ягун кивнул. Почему-то он не усомнился, что если Коля Кирьянов засмеется, то все так и будет.
— М-да. Весело с тобой… Славный ты паренек, — сказал он озабоченно.
Услышав, что он славный, Коля Кирьянов заулыбался, и Ягун с тревогой ощутил, что его начинает раздувать изнутри.
— Я так рад, что вас встретил… Так счастлив! Можно, на «ты», да? — спросил Коля.
— Можно. Если тебя это не слишком обрадует… Мне хочется немного пожить, — попросил Ягун, в тревоге косясь на свой живот.
Коля торжественно пообещал, что он попытается не смеяться.
— Немного радоваться все же можно. Тебя это будет только наполнять силами! Уж я-то знаю! — заверил он Ягуна.
— Верю, во все верю, Колян! Я по жизни доверчивый, — сказал Ягун.
Его, наконец, перестало пучить, и он смог вздохнуть спокойно. Одновременно он с опозданием понял, почему у Поклепа, который привез Колю в Тибидохс, был такой полуживой вид. Должно быть, во время полета Коля боялся и… со всеми вытекающими.
— А чего ты плакал-то? Ты же уже взрослый такой мужик… Лет двенадцать-то есть? — покровительственно спросил он у Коли.
— Де… десять… почти.
— Отличный возраст — десять лет! Самый расцвет юности! Столько всяких дел: пылесосы, авантюры, циклопов дразнить. А ты плакать на лестнице! Это, брат ты мой, не дело! Ты же, брат ты мой, подрастающее поколение… Скоро я буду стар и дряхл, и весь груз магического мира ляжет на твои плечи, сын мой Коля! — сказал Ягун, с удовольствием принимая важный и назидательный тон.
Коля Кирьянов слушал его с таким восторгом, что играющему комментатору стало неловко. В животе опять что-то забурлило. Ягун понял, что градус восторга Коли необходимо срочно понизить.
— Так чего-то ты плакал-то? — повторил Ягун уже менее пафосным голосом.
— Меня дразнят!
— Тебя? Ну они, блин, смертники в натуре!.. — изумился Ягун.
Кирьянов вздохнул.
— Кто дразнит-то? Однокурсники? — уточнил Ягун.
— Да многие… Говорят, что я косоглазый и тощий как гли… глис…
— Спокойно! Я понял! Пусть это будет червяк!.. Дыши глубже! — в тревоге крикнул Ягун, обнаруживая в правом глазу Коли вполне уже созревшую слезу.
Кирьянов задышал, и мозг у играющего комментатора перестал плавиться.
— Ерунда! — сказал Ягун. — Слушай меня, брат мой, и запоминай. Будешь цитировать своим детям, а они детям своих детей… Идеальных людей не бывает! У каждого есть хотя бы один недостаток. Кто-то толст, у кого-то лицо в прыщах, у кого-то ноги кривые, у кого-то фамилия звучит как у потомственного кретина, или на зубах пластинка… И, разумеется, находятся люди, которые счастливы об этом напомнить, чтобы жизнь медом не казалась. Вы злитесь, втайне страдаете, пытаетесь отшутиться, выискиваете убийственные фразочки…
— Они почему-то не срабатывают! — перебил Коля.
— Ты мудр, сын мой. Разумеется, они не срабатывают. А почему? Потому что тебе обидно и больно, а эти пиявки всегда чутко реагируют на чужую боль. Их не проведешь. И пока тебе будет обидно, они будут упорно присасываться и не оставят в покое, пусть даже их собственная кривоногость втрое превышает твое базовое косоглазие.
Ягун сделал паузу, зорко высматривая, нет ли новых слез.
— Ты не думал, почему все цепляются к тебе, а не цепляются к какому-нибудь Васе, у которого три раза в день лопаются сзади брюки? Или к Зое, у которой передние зубы торчат параллельно носу? Или к Роме, у которого уши в последний раз мыла акушерка в роддоме? Что, у них придраться не к чему? — продолжал он.
— Думал, — убито кивнул Коля Кирьянов.
— И что? А причина, брат ты мой, в том, что и штаноголовый Вася, и стозубая Зоя, и какой-нибудь Петя, у которого все лицо сплошной прыщ, плевать хотели на свои недостатки. Они их не скрывают и не комплексуют. Им не больно, и несчастным пиявкам не к чему присосаться. Ясно тебе?
Коля Кирьянов задумался. Его глаза-тарелки провернулись в орбитах. Ягун попытался уследить за зрачком, но подумал, что сделает это в следующий раз.
— А тебя в детстве дразнили, Ягун? — спросил Коля.
— Разумеется. Видишь, какие у меня уши? А я вот рад, что не вижу. Кроме того, у моей бабули — ты к ней в магпункт не попадал еще? — была кошмарная привычка заявляться на урок, вытирать мне платком нос и совать в руку какую-нибудь сосиску в салфеточке. Только вообрази, как все ржали! — с негодованием сказал Ягун.
Коля Кирьянов понимающе закивал.
— Поначалу я жутко переживал, лез в драку, а потом махнул на это рукой. Когда меня сильно доставали, я спокойно говорил: «Да, я такой! Я помешан на пылесосах и драконболе. Да, у меня торчат уши, и бабуля у меня здесь, в Тибидохсе… И если тебе нечего больше сказать, иди и придумай что-нибудь новенькое!» — заявил Ягун.
— И что, отстали? — с надеждой спросил Коля. Голос у него звучал недоверчиво. Неужели великолепного Ягуна, гордость всей школы, могли дразнить?
— Мало-помалу отстали, хотя и ни в один день. Главное внутри оставаться спокойным и верить в то, что говоришь. Тупое заучивание фразочек тут не спасет. Люди слышат не слова, а то, что за словами. Правда, у меня еще искра была горячая, да только до твоего смеха ей далеко… Эй, перестань сейчас же радоваться! — завопил Ягун.
Однако рот Коли Кирьянова уже расползался в счастливейшей из улыбок, а вместе с этой улыбкой раздувался и сам Ягун.
— Я сейчас расхохочусь! Мне так хорошо! — предупредил Коля.
— Хорошо ему?.. А другим должно быть плохо? Прекрати сейчас же! Эй, огорчайся немедленно, а то косоглазым назову! — всполошился Ягун.
— А мне все равно, я не обижусь… Сам Ягун поговорил со мной! Я так счастлив! — сказал Коля.
Рот его становился все больше, а в груди назревал неостановимый вулканический звук.
— Счастлив он! А мне что делать? Ты же меня убьешь! — всполошился Ягун.
Он уже просек, что против смеха и слез этого первокурсника не существует магических блокировок.
— Убегай, Ягун! Секунд десять я продержусь… Если ты будешь далеко — уже не страшно! — сказал Коля.
Он зажимал себе рот рукой, но все равно кашлял от смеха. Не заставляя себя просить дважды, Ягун бросился бежать по лестнице. Он мчался в темноте, высоко вскидывая колени, как укушенный оводом орловский рысак, и думал, что давно пора включить бег по лестнице в олимпийские воды спорта. Время, этот вечный бухгалтер со старыми счетами, неумолимо перекидывало костяшки секунд. Ягун взлетел уже на три пролета, когда волна смеха нагнала его и толкнула в спину. Наполненный смехом как воздушный шар, Ягун взлетел еще на пролет. Здесь магия Коли Кирьянова наконец отпустила его.
Внизу что-то грохотало, тряслось и стонало, точно лава Тартара прорвалась из Нижнего Подземья. Своды Тибидохса ходили ходуном в руках у атлантов. По Залу Двух Стихий, рассыпая золотые искры и теряя перья, носились переполошившиеся жар-птицы.
— Перспективный мальчик! Он потряс мое воображение. Надо будет шепнуть Соловью, чтобы взял его в команду. Это будет наше секретное оружие против Кэрилин Курло, — проворчал Ягун.
Придирчиво присмотревшись к себе, играющий комментатор убедился, что жив и здоров. Он удовлетворенно кивнул и, размышляя в разной последовательности о Зербагане, Медузии и милом первокурснике Коле, продолжал подниматься.
 

<< Глава 6 Оглавление    Глава 8 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.