Глава 6 - ОТ «СОВСЕМ» ДО «УЖЕ» ДОЛГО ЕХАТЬ НА ЕЖЕ

Человек может успеть бесконечно много. Все остальное — вопрос организации времени. Время резиновое. Утекает у бездельников и прилепляется к тем, кто вечно занят.
Провидение не любит мелких целей. Цель должна быть глобальной. Бросай камень в бесконечность, и тогда он в любом случае упадет дальше, чем камень того, кто только и надеялся, что добросить камень до забора. Единственное и главное условие успеха — ставить глобальные задачи и не отвлекаться на пустяки.

Из дневника Ваньки Валялкина


Они сидели в кабинете Сарданапала: суровый носатый Зербаган, обложившийся бастионами расходных книг, и сам академик. Катая из хлеба шарики, глава школы магии терпеливо смотрел, как Зербаган заканчивает проверять последнюю книгу, изредка делая пометки в своем блокноте.
Вот Зербаган закончил, закрыл книгу и застыл, как изваяние, воззрившись на Сарданапала. Жуткие, круглые, немигающие, не человеческие, а, скорее, совиные глаза.
«А ведь он, пожалуй, хочет напугать меня своим молчанием!» — подумал академик. И, самое досадное, он ощущал, что у Зербагана это почти получилось.
Почти двухнедельная, ни на миг не прекращавшаяся ревизия, вконец измотала и самого Сарданапала и всех преподавателей. Даже благоразумная Медузия склонялась к тому, чтобы подложить в постель к проверяющему ядовитую змею.
— Я обнаружил ряд серьезных приписок, Сарданапал! Их множество! Вы не так уж и старались замести следы? Сознайтесь, хе-хе, скидка выйдет! — произнес, наконец, Зербаган, вдоволь истомив главу школы ожиданием.
Честный академик вспыхнул.
— Приписок? Покажите хоть одну!
— Извольте! — Зербаган быстро заглянул в свой блокнот, и желтым и выпуклым, как черепаший панцирь, ногтем мгновенно выкопал из кучи одну из тетрадей. — Просили — и вот вам… Где это тут было? Ага, нашел! 21-го декабря позапрошлого года вы заказывали на Лысой Горе сорок пять страусиных яиц. На их приобретение выделено девятнадцать дырок от бублика. Где эти яйца? Укажите мне их дальнейший след! Подчеркиваю: задокументированный след!
Сарданапал поморщился. Придирка показалась ему глупой.
— Откуда же я знаю, дорогой мой? Какой может быть след у яиц? Может, их кто-то съел? Или из них вылупились страусы. Или яйца протухли, — сказал он устало.
Зербаган гневно хлопнул короткопалой ладонью по книге.
— А я говорю, что вы обязаны все знать, как глава школы! Кто из преподавателей подавал вам заявку на страусиные яйца? Великая Зуби? Медузия? Где письменный запрос? Я не вижу, чтобы он был подколот!
Сарданапал задумался.
— Должно быть, яйца заказывал Тарарах. Он неграмотный. Если ему что-то надо, он просто говорит и сразу получает.
На лице Зербагана появилась ехиднейшая улыбка.
— Тарарах? Вы говорите: Тарарах! А указанный Тарарах уверяет, что ничего не помнит о яйцах! Вот послушайте! — и он торопливо вырвал из кармана шкатулку, в которой томились записанные голоса.
Зербаган осторожно приоткрыл шкатулку, чтобы не выпустить ничего лишнего, и оттуда немедленно донесся вопль Тарараха. Питекантроп кричал, чтобы от него отстали и что видел он эти тухлые яйца в гробу. Дальше шкатулка записала крайне многозначительный звук, как если бы кто-то бился головой о стену. Зербаган поспешно захлопнул шкатулочку.
— Вот видите, Сарданапал! Накладочка вышла! Не согласовали вы свои показания с подозреваемым Тарарахом! Плохо подготовились к расхищению 19-ти дырок от бублика, — сказал он ехидно.
— Послушайте, дорогой! Если Тарарах говорит, что видел эти яйца в гробу, значит, он видел их в гробу! Осознайте это своими замечательными мозгами, — глядя в стол, негромко произнес Сарданапал.
Усы буянили. Академик ощущал их нетерпеливую дрожь. Борода вела себя более уравновешенно. Хотя и она была не прочь удавкой обвить ревизору шею. Зербаган стал медленно раздуваться как большая жаба.
— Что вы хотите этим сказать? — процедил он сквозь зубы.
— Только то, что они протухли ! — медленно повторил академик.
Он избегал смотреть на своего собеседника и вместо этого с необычайным вниманием разглядывал столешницу. Тот, кто знал Сарданапала давно и общался с ним часто, сразу догадался бы, что академик едва сдерживается и что тихому его голосу нельзя доверять. Однако Зербаган либо не относился к прозорливым людям, либо слишком спешил закрепить за собой победу.
— Из отчетной книги… вот из этой самой… нигде не следует, что яйца протухли. Где отчет комиссии? Где заключение маглатории? А-а? Я требую или немедленно предъявить мне эти протухшие яйца или признать, что…
— Я выбираю первое… — мягко прервал его Сарданапал.
Зеленая искра из его перстня скользнула по столу почти отвесно. В следующий миг первое страусиное яйцо тюкнуло Зербагана по лбу и раскололось. Еще одно зацепило его голову рядом с ухом. По кабинету академика распространился отвратительный запах зловония. А яйца все продолжали сыпаться. И ни одно не пролетело мимо цели. Когда маг опомнился и выставил магическую защиту, особого смысла в этом уже не было, потому что град и без того прекратился. Для мага уровня Сарданапала ничего не стоит вызвать из небытия сорок пять тухлых яиц.
Зербаган вскочил, уронив стул. Его лицо изменилось до неузнаваемости. На серовато-смуглой коже вспыхнул румянец, похожий на раздавленные вишни. Руку с перстнем он вскинул почти на уровень лба Сарданапала.
Академик быстро встал. Готовый отразить атаку, он согнул левую руку в локте, набросив на нее плащ. По его кольцу скользили зеленые искры. Борода и усы академика воинственно растрепались. Кончики усов прыгали, как кнут дрессировщика.
Их взгляды встретились. Глаза ночного хищника и спокойные, уверенные, полные благородства глаза единорога. Лишь краткое мгновение Зербаган сумел удержать взгляд Сарданапала, и этого мгновения было обоим достаточно, чтобы понять, кто выйдет из схватки победителем.
Рука Зербагана затряслась. Справившись с собой, он опустил руку и, взглянув на перстень, где на месте камня была сосущая дыра, прошипел:
— Всему свое время! Пока ты сильнее, Сарданапал, но лишь пока… Скоро ты за все заплатишь! И ты и твой жалкий Тибидохс!
Он схватил со стола отложенные расходные книги и, повернувшись, быстро вышел из кабинета.

* * *

— Разве сегодня уже двадцать второе? — озабоченно спросила у Ягуна Таня.
Они сидели на первом ряду, почти перед защитным куполом и наблюдали, как тренируется младшая команда Тибидохса. Команда была уже сыгранная, неплохая, но, как казалось Тане, а взгляд у нее был верный, не блестящая.
Одна только Маша Феклищева играла с вдохновением. Чучело ее крокодила мелькало то на одном, то на другом конце поля. Маленькая и решительная Маша едва заметна была на его широкой спине. Сыновья Гоярына — а сегодня на поле их было двое — следили за чучелом с ревнивым чувством, втайне подозревая в нем дракона-конкурента. Другие члены команды играли ровно, выкладывались, технически правильно повторяли фигуры, которые прутиком чертил на песке Соловей, однако чего-то главного им все же не доставало. Возможно, искры таланта? Не потому ли Соловей О.Разбойник, сидевший на тренерской скамье, так похож был на взъерошенного, недовольного ворона?
«Нет, прав Соловей… бабаев мы бы не разбили… да и магфордцев тоже», — не без грусти подумала Таня.
Хотя, если задуматься, то кто знает? Команда Магфорда сейчас не в лучшей форме. Многие игроки сменились. Другие, как Пуппер, просто не могут выйти на поле. Говорят, самая добрая тетя застраховала Гурика на такую колоссальную сумму, что даже во время тренировок толпа страховых агентов носится по полю, готовая подхватить Гурика, если он нечаянно свалился с метлы. По слухам, агенты мешают даже свиданиям Гурика с Джейн Петушкофф. Они бродят рядом, покашливают, трясут копиями страхового полиса и вежливо напоминают, что при поцелуе от одного человека другому передается до миллиарда микробов и они ни за что не отвечают.
— Погоди, если сегодня двадцать второе, то наши прилетают уже завтра? — удивленно спросила Таня.
Последние дни выдались такими загруженными, что она совсем выбилась из календаря.
— Ясный перец, — откликнулся Ягун.
Внезапно он вскочил и принялся размахивать руками, привлекая внимание Кати Лотковой, которая, стоя в проходе, как будто кого-то искала.
— Кать, мы здесь!
Лоткова бодрым, но странно разболтанным шагом приблизилась к ним почти вплотную и, вдруг повернувшись, продемонстрировала в спине дюжину столовых ножей. Затем рассмеялась знаменитым идиотическим смехом поручика Ржевского и растаяла, прежде чем кто-то успел крикнуть «Дрыгус-брыгус !»
Ягун сплюнул.
— Вот паразит Ржевский! Одурачил меня!
— А меня нет… У Катьки походка не такая. И по колено под землю она тоже не проваливается, — сказала Таня.
— Правда, что ли? А я думал, она потому так идет, что ей не нравится, что я с тобой сижу, — пробормотал Ягун.
— Что? Разве Лотковой не нравится, что мы с тобой встречаемся? — удивилась Таня.
Вопрос озадачил Ягуна.
— Шут ее знает… Да нет, наверное, нравится. Она же знает, что мы друзья. С другой стороны, у женщины на неделе семьсот пятниц, пятьсот понедельников, двести четвергов и вообще никто не знает, с какой ноги она завтра встанет. Женщина как вариация человека физически задумана неплохо, симпатичненько так, но вот психически выполнена очень неаккуратно, — сказал он.
— Что-то я не пойму, чего ты на Лоткову бочку катишь? Она же у тебя сплошное спокойствие, — удивилась Таня.
— Она-то да. Зато я сплошное беспокойствие. Такого слова нет? Так будет.
Таня почти не слушала Ягуна. Проносящиеся на пылесосах игроки, блеск драконьей чешуи, слова Ягуна — всё сливалось. На поверхность же сознания выплывала единственная — внятная и короткая мысль: «Ванька прилетает завтра! А у меня из головы это совсем вывалилось!»
— Сегодня! — вдруг сказал Ягун и, спохватившись, что нечаянно подзеркалил, застыл с невинным видом. Однако Таня не была уверена, произнесла она это вслух или про себя.
— Как сегодня? — не поняла она.
— Так. Ванька уже в дороге. Через час-другой будет здесь, — сказал Ягун.
— Откуда ты знаешь?
— Он пару дней назад прислал мне письмо. С дурацким таким купидоном. Вообрази, на этом остолопе были красные спортивные трусы и зачем-то шапка-ушанка. Летом-то! Хотя я сразу просек, что ушанку он носит, чтобы набивать ее печеньем. Килограмма два туда точно влезет. Вот жук навозный, а?
Однако Таню волновала не ушанка купидона. Ей было все равно, хоть каска с рогами.
— Ванька написал тебе? Не мне?
— А что тут такого? Это уже стало преступлением написать другу короткое письмо, что, мол, прилетаю? — удивился Ягун.
— Да нет, — сказала Таня. — Никакого преступления. Хоть сто купидонов и пусть у них будут хоть трусы с карманами, хоть носки на липучках. Мне как-то оранжево. Просто, если он написал тебе, то мог бы написать и мне…
Чутье подсказало Ягуну, что разговор о Ваньке он затеял напрасно.
— Может, Ванька хотел сделать тебе сюрприз? А я, дурак, ему помешал! — сказал играющий комментатор и стал разглядывать сыновей Гоярына так внимательно, будто видел драконов впервые в жизни.
«И зачем люди усложняют себе жизнь? Неужели нельзя любить спокойно, комфортно? Зачем все эти обиды на пустом месте, трагические лица и прочие напряги?» — с недоумением думал Ягун.
После своего возращения от Ваньки Таня стала очень ранимой и, с мужской точки зрения играющего комментатора, дерганной. Внук Ягге решил, что они с Ванькой либо поссорились, либо в очередной раз все запутали. А тут еще Громитарелкин вот-вот свалится со своей Зализиной, у которой триста «ахов» на сто вздохов, пятьсот истерик без хлеба и тысяча литров слез дополнительным бонусом. Хотя нет… Громитарелкин теперь навсегда с Зализиной. Локон Афродиты — это вам не приворотное зелье бабы Мани на курином помете.
Не дожидаясь окончания тренировки, Таня села на контрабас и полетела к Тибидохсу. Однако на полдороге неожиданно для себя круто развернулась и помчалась к океану. Ей захотелось пронестись над волнами, так низко, чтобы лицом чувствовать брызги. Ничего так надежно не помогало Тане придти в чувство и собраться с мыслями, как быстрый полет и океан. Ничего, даже драконбол. Хотя драконбол был полезен в другом плане. Во время драконбола никаким посторонним мыслям не оставалось места. Зато после матча, когда последний мяч бывал забит, и джинны, суетясь, загоняли драконов в ангары, все заботы и тревоги, поджидавшие за куполом, вдруг обрушивались камнепадом, и Таня едва могла доплестись до раздевалки.
— Ты, Танька, слишком много трепыхаешься по пустякам! Пупперы, Валялкины, Бейсусликовы! Самой-то не надоело менять шило на мыло и мыло на компот? Прибереги нервы для старческого маразма. А пока повторяй почаще: «Трынтравонис-пофигатор!» и  «Расслабониум!»  — как-то, года полтора назад, сказала ей Склепова.
— А с Пупперами, Валялкиными и Давимурашкиными что делать? — спросила тогда, помнится, Таня, невольно поддаваясь озорному гробыниному настроению.
— А ничего… Как будет, так и будет. Или отдай всех троих мне, а я тебе Гуню отдам. Он такой страшный, что на его фоне ты будешь всегда хорошо выглядеть! — предложила Склепова.
Но сейчас Таня вспомнила об этом разговоре лишь мельком. Пуппер и Бейбарсов ушли на второй план и, если и существовали, то как страницы памяти, которые порой приятно было пролистать. На первый же план вышел Ванька — тот самый упрямый маечник, который упорно все усложнял и старался заманить ее в жуткую глухомань.
«Я там деградирую! Стану как амеба в питательном бульоне! Буду плавать над лесом на контрабасе и орать на лешаков!» — думала Таня, бросая контрабас к клокочущей пене прибоя.
Она так живо и в деталях вообразила себе все это, что сумела рассмотреть внизу, на поляне Ваньку, а с ним рядом большую белую кобылу с жеребенком. И внезапно поняла, что, несмотря на все сомнения, хочет туда, в чащобу, к Ваньке. И, забыв, что она над океаном, направила смычок вниз. Контрабас послушно клюнул грифом. Таню обдало брызгами налетевшей волны. На миг она потеряла ориентацию, и могла бы вообще оказаться в воде, если бы инстинктивно не вскинула руку со смычком над головой.
«Так мне и надо! Отличный душ для размечтавшихся девиц! Пусть Ванька прилетает! И чего я взвинтилась из-за ерунды?» — покаянно подумала она, откидывая назад мокрые волосы.
И хотя на ней нитки сухой не было, возвращаться в Тибидохс сразу Тане не хотелось. Около часа она играла с волнами в кошки-мышки. Выбирала волну повыше, неслась ей навстречу и за краткий миг до столкновения, когда шапка пены грозно нависала у нее над головой, бросала контрабас вверх, ощущая, как верхушка волны, стремясь догнать, цепляет широким мокрым языком ее ступни.
Игра была чудовищно увлекательной. Таня могла бы развлекаться так до бесконечности, если бы не начало смеркаться. Огни Тибидохса, от которого она успела отлететь довольно далеко, едва виднелись. Продрогшая, промерзшая насквозь, ощущая верные признаки простуды, от которой она собиралась исцелиться двойным аспиринусом прочихалисом , возвращалась Таня в Тибидохс. Перстень Феофила Гроттера безостановочно ворчал и вообще вел себя так, будто промерзла не Таня, а он сам.
— Слушай, дед, как тебя только бабушка терпела? — не удержавшись, спросила у него Таня.
Струны контрабаса, в которых сосредоточена была его полетная магия, отяжелели от воды. Контрабас летел неохотно, без прежней буйной резвости. Таня не могла набрать высоту и, чтобы не сломать в лесу контрабас или смычок о ствол дерева, полетела вдоль побережья. Под ней, в каких-то трех-четырех метрах (выше контрабас не желал подниматься), пролегала широкая полоса пляжа, которую изредка пересекали каменистые насыпи и складки осыпавшихся гор, похожие на пыльные портьеры.
Неожиданно впереди, там, где песчаная коса выходила в океан, она увидела человека. Человек стоял к ней спиной и не видел ее. Лицо его скрывал капюшон. Таня невольно задумалась, кто это и что он делает здесь, так далеко от Тибидохса?
Страшный, грузный, казавшийся очень широким в темном плаще, неизвестный стоял на краю косы и, вскинув над головой руки, творил магию. Колоссальное напряжение угадывалось в его руках и могучей спине. Багровые, похожие на гаснущие угли искры, отрывавшиеся не от кольца даже, а от ногтей всех десяти его скрюченных пальцев, шипя, летели к воде и гасли. Океан же, там где искры касались его, приобретал розоватый оттенок. Воды его светились грозно, кроваво.
Таня хотела окликнуть мага, для того хотя бы, чтобы попытаться увидеть его лицо, однако что-то ее остановило. Ей показалось, что, если она подаст сейчас голос и выдаст себя, это может стоить ей жизни. Их магическая мощь явно несопоставима. Решив, что обязательно расскажет обо всем Сарданапалу или Ягге, Таня легла животом на гриф контрабаса и бесшумно пронеслась дальше.
Человек все так же неподвижно, как изваяние, стоял на косе, казавшейся в ночи белой полосой, и, вскинув руки, сыпал в океан алые искры…

* * *

Еще издали Таня увидела, что небольшая площадь, расположенная сразу за подъемными воротами Тибидохса, залита светом. Огонь множества факелов плескал и отражался от влажных стен и брусчатки, за столетия отполированной неисчислимым множеством ног. Почетный караул из двенадцати одетых в шкуры циклопов выстроился со стороны ворот. На лице каждого циклопа — с вытаращенным единственным глазом — была написана такая утробная торжественность, что невозможно было смотреть без смеха.
То и дело высоко в небе сверкали все семь радуг грааль гардарики , свидетельствуя о том, что прибыл еще один гость. И сразу, как предписывал давно сложившийся обычай, циклопы начинали гулко топать ногами и размахивать дубинами.
Оркестр привидений, в полном составе собравшийся на стене, исполнял нечто невообразимое. Причина была в том, что поручик Ржевский добрался до группы ударных и теперь с увлечением гремел медными тарелками на свою оглушенную и временно притихшую супругу. Недолеченная Дама морщилась и, точно кинжалом, грозила ему градусником.
«Чего это все при таком параде? Неужели наши уже слетаются? Прямо сейчас, в ночь на двадцать третье?» — подумала Таня радостно, мгновенно забывая и про свою начинавшуюся простуду и про зловещую фигуру на берегу.
Решив, что жизнь и без того коротка и дразнить Поклепа, который был тут же и шнырял между циклопами, лишний раз не стоит, Таня заранее соскочила с контрабаса и шла по мосту, обхватив тяжелый инструмент обеими руками. Бедные, бедные контрабасисты! Точно не знаю, но почти уверен, что в Эдемском саду для вас приготовлен особый уголок.
Еще с десяток шагов и Таня оказалась в пестрой толпе. Первокурсники, второкурсники, третьекурсники… А они-то, интересно, что тут делают? Это, видно, возраст такой, когда стараешься всюду успеть. Неужели они с Ванькой и Ягуном были такими же вездесущими и бестолковыми? Помнится, в один день ухитрялись и подвалы облазить, и циклопов подразнить, и на крыше Большой Башни побывать.
Но вот, наконец, замелькали и знакомые, близкие лица. Вот Аббатикова разговаривает с кем-то, кто стоит к ней спиной. А вон и Шурасик! Важный такой, весь магфордский, в квадратных очках, прибавляющих ему лет пять, не меньше. Таня улыбнулась. Она и сама бывала в Магфорде и отлично представляла откуда очочки. Не из леса, вестимо.
Из полуподвального магвазинчика в синем общежитском корпусе, где можно купить шапку солидности, капли датского короля или ботинки мудрости. Ну не смешно ли, когда в одном и том же магвазине стареющий преподаватель застенчиво приобретает таблетки «Бабуин» или носки юности, а тут же, в двух шагах от него, такой вот зелененький и бледненький Шурасик хочет поскорее накинуть себе лет пять-десять? Хотя нет, Шурасику всегда удавалось производить солидное впечатление. Вот и сейчас он стоит и с великодушным видом молодого ученого, обучающего обезьян устной речи, беседует с Демьяном Горьяновым. Горьянов стал еще носатее, еще противнее. Кажется, от него теперь не только молоко скиснет, но и сыр заплесневеет.
Таня издали помахала Шурасику. Пробиться к нему через толпу все равно было невозможно. К тому же они виделись недели две назад, когда Таня привезла ему в Магфорд приглашение. В Магфорде она в тот раз провела не больше получаса. Боялась случайно встретиться с Пуппером.
А вот и Пипа, яркая, как попугай, и круглая как кегельный шар. Пипа что-то втолковывает Бульонову, а высоченный Генка кивает, как грустный ослик. Ну просто пузырь и соломинка! Пипа — настоящая тетя Нинель! Крови дяди Германа в Пипе и капли не ощущается.
Таня стала пробираться сквозь толпу. Контрабас мешал ей, однако оставить его она не решалась. Наступят еще, раздавят, а потом скажут, что так и было — дело известное.
Поручик Ржевский грохнул у нее над самым ухом тарелками и умчался дальше, хохочущий, счастливый. За ним, завывая и роняя ядовитые слезы, летела его супруга — сгусток уныния в юбке.
Таня надеялась поскорее проскочить к внутренней галерее, а оттуда, по короткому пути, на Жилой Этаж, где можно будет переодеться и просушиться. В горле когтистыми кошачьими лапами скреблась завтрашняя простуда. Ноздри щекотал созревающий насморк. В кроссовках уныло хлюпала вода. Мокрый драконбольный комбинезон прилип к спине. О том, как выглядели ее волосы, думать вообще не хотелось. Даже при том, что Таня всегда была выше своей внешности и никогда не предавала ей особенного значения, выглядеть так, как она выглядела сейчас, было неудобно. Какая досада, что она не догадалась пробраться в Тибидохс через стену где-нибудь подальше от ворот!
Таня почти пробилась к темному входу во внутреннюю галерею, когда, по закону подлости, справа от нее вынырнула Зализина. Увидела Таню, она на миг застыла, словно не веря своим глазам, а затем лицо ее задергалось, как у припадочной.
— О, какие зверушки! Кого я вижу! Смотрите все: Гроттерша! Настоящая Гроттерша! — воскликнула она, заламывая руки.
— Здравствуй, Лизон! Рада тебя видеть! — спокойно сказала Таня.
— Ты меня рада видеть? ТЫ? А уж я-то как рада! Так рада, что прямо сил нет! — затряслась Зализина.
— Ну вот видишь, Лиза, как все чудесно! А теперь я пойду, хорошо? — сказала Таня твердым голосом.
«И делить нам больше нечего, а Лизка никак не успокоится! Когда же это все закончится?» — подумала Таня устало. Она давно усвоила, что поставить Зализину на место можно только холодной вежливостью. Вопли и оскорбления — не вариант. Это игровое поле Лизон. В истериках же она чувствует себя как рыба в воде.
Видя, что Таня не собирается ее атаковать, Зализина удивленно застыла. Воспользовавшись этим, Таня попыталась проскочить к галерее, но не тут-то было. Лизон схватила ее за локоть.
— Глеб! Где ты, Глебушка? Посмотри кто тут у нас есть! — позвала она ехидненьким голоском.
Сердце у Тани забилось. Даже не оглядываясь, она вдруг ощутила, что Бейбарсов здесь, рядом, за левым ее плечом. Проклятье! И чего она психует? Он же ей совсем не нужен, этот юный тиран, который балансировал тогда вверху, на крыше, угрожая спрыгнуть вниз.
— Знакомься, Глебушка, это Гроттерша-Танечка! Знакомься, Гроттерша-Танечка, это Глебушка Бейбарсов! — продолжала кривляться Зализина.
Таня сделала последнюю попытку вырваться, но, поняв, что это нелепо, заставила себя повернуться к Бейбарсову. Вот и он, стоит и спокойно улыбается ей, опираясь на свою неизменную бамбуковую трость.
Глеб показался ей собранным, возмужавшим, уверенным в себе, вот только глаза были уставшие. «Не слишком хорошо ему с Зализиной!» — подумала Таня, ощущая вину за локон Афродиты.
Мокрая, заболевающая, она стояла и обнимала контрабас. В кроссовках у нее было болото, такое же как и на душе. Но ей было безразлично. Она и Глеб молча смотрели друг на друга. Зализина мгновенно ощутила себя лишней и запсиховала.
— Смотри, Глебушка, какая у нас Танечка! Стоит — обтекает! Хорошенькая, просто конфетка! Только что из лужи! Ха-ха! — засмеялась Лизон.
Смех ее прозвучал нервно. Она, кажется, жалела, что вообще окликнула Глеба. Эти двое ухитрились быть вдвоем даже в толпе, даже рядом с ней, с Зализиной, которую они вообще теперь не замечали.
— Привет! Как ты? — сказал, наконец, Бейбарсов, когда молчание совсем затянулось. Визг Зализиной в счет не шел и отлично сходил за фоновый шум.
— Нормально, — сказала Таня.
Тоскливые глаза Бейбарсова, как ей казалось, ждали другого ответа.
— А ты как? — спросила Таня.
— Отлично. У меня все хорошо, — отвечал Глеб.
Зализина перестала визжать. Она внимательно вслушивалась, пытаясь обнаружить в этих невинных словах подтекст. Не находила подтекста, но все равно смутно подозревала.
— Поцелуй меня в клювик, Глебушка! — потребовала она, обвивая Бейбарсову шею.
Глеб попытался незаметно вырваться, однако, взвесив, что это привлечет ненужное внимание, терпеливо поцеловал Лизу в клювик. Таня мельком подумала, что даже мумию фараона он поцеловал бы с большей пылкостью. Решив, что вполне может обойтись без созерцания телячьих нежностей четы Бейсусликовых, она вновь безуспешно попыталась ускользнуть.
— Стой! Ты куда, Гроттер? Не хочешь на чужое счастье смотреть? Глазки гноятся? — закричала Зализина.
Таня глубоко вдохнула и осторожно выдохнула через нос.
«Считаю до десяти… Если она не отвянет, Бейбарсов станет вдовцом», — подумала Таня.
Ее выручил Демьян Горьянов, внезапно вынырнувший из толпы. Никогда Таня не думала, что будет рада видеть Горьянова. Теперь же она буквально вцепилась в него.
— Демьян! Иди к нам! — крикнула она.
Горьянов немного опешил, но все же подошел и поздоровался. Переложив тросточку в левую руку, Глеб обменялся с ним рукопожатием. Зализина временно притихла. Она отлично знала, что Демьян легко может сглазить ее вместе со всеми ее истериками, тем более, что недавно она выпила йогурт. В животе у нее подозрительно забулькало — это была обычная реакция любой молочной среды на Демьяна.
— Чем ты занимаешься, Демьян? Мне кто-то говорил, что ты разводишь пираний, — сказал Глеб.
— Уже не развожу, — кривясь, сказал Горьянов.
— Почему?
— Да ну… Пираньи передохли. У них отчего-то скисла вода.
— Страсти какие. А сейчас что делаешь? — спросил Глеб.
— Теперь я создаю и патентую негативные бренды, — с важностью отвечал Горьянов.
— А что такое негативные бренды? — удивилась Таня.
— Ну там «Таблетки йода для полных идиотов», «Шампунь для лысых», «Безобразные калоши для толстых ног», «Дезодорант для навязчивых вонючек», «Мыло для свинтусов», «Отстойная книга» и так далее… Список фактически бесконечен.
— Зачем? — не поняла Таня.
Горьянов захихикал.
— Для подарков в основном. Хочет лопухоид сделать подарок с намеком и покупает начальнику миниатюрную гильотину, а теще «Пособие для полных дур», — сказал он.
— Неужели кто-то покупает такие идиотские подарки?
— Ты будешь смеяться, но спрос есть, — серьезно отвечал Демьян.
Таня натянуто улыбнулась. Хлюпающие ботинки на ногах стали еще противнее. Но лучше уж Горьянов с его пособиями для полных дур, чем кликушествующая Лизхен. Зализина растерянно переминалась с ноги на ногу. В животе у нее назойливо бурлило и клокотало, точно там проснулся задремавший камчатский вулкан. Таня радостно отметила, что пока рядом Демьян, Зализина нейтрализована.
Удача, повернувшаяся было задними карманами брюк, продолжала улыбаться Тане. Горьянов еще не ушел, когда рядом появилась Склепова в сопровождении верного Гломова. Гуня тащил два пылесоса. Оба пылесоса были новые, с эмблемами лысегорского зудильникового вещания.
Склепова всегда умела выискивать халяву. Пословица «На ловца и зверь бежит» в ее варианте модифицировалась в «На ловца и халява бежит». Еще в Тибидохсе, когда она жила с Таней в одной комнате, Таню всегда поражало, что майки и сумки у Склеповой все были бесплатные, рекламные, а бокалы и тарелки, судя по эмблемам, все стащены из ресторанов, как лопухоидных, так и магических. Порой Гробыня могла весь вечер ломать голову, пытаясь вспомнить, где она свистнула ту или иную штуку.
— Танька, привет! — поздоровалась с ней Склепова, одним мимолетным взглядом прозревая скопление вокруг Тани вражеских сил. — С ума сойти! К нам приехала Лизон Зализонова! Подстелите мне газетку: я падаю в обморок!.. Здравствуй, Демьян!.. Только не надо меня целовать в щечку! Я не пью по утрам кефир!..
Горьянов торопливо заулыбался, показывая, что оценил шутку. Увы, все смотрели на Гробыню, и есть ли у Горьянова чувство юмора, никого не интересовало. Гробыня тем временем обнаружила присутствие Глеба.
— О, кого я вижу!.. Уважаемый Бей-всех-подряд, наше вам с кепочкой! Или вам без кепочки завернуть? Вы не стесняйтесь, пользуйтесь, пока девушка добрая и отзывчивая!
Глеб сдержанно поклонился Гробыне. Он давно уже всё о ней понял. Склепову можно было или сразу убить, или сразу любить. Третьего не дано. Гробыня тем временем выдвинула вперед танкового Гуню и, прячась за его широкими плечами, вплотную занялась Зализиной.
— Ну-с, такое всем знакомое наше босекомое! Я вижу, ты цветешь и зеленеешь? Как твое ничего? — приветствовала она ее.
Поджав губы, Зализина сказала Гробыне «привет!» с тем видом, с которым обычно провожают в последний путь.
— А вот оскала мертвеца не надо! А то я решу, что я в прямом эфире, — заявила Склепова.
Горьянов захихикал, и сразу же двое подвернувшихся второкурсников попадали с резью в животе. Более опытные маги поспешно выставили блоки. Демьян ничего не заметил. Он решил, что упоминание прямого эфира прекрасный момент, чтобы сказать комплимент знаменитой ведущей.
— Я видел тебя по зудильнику, Гробби! Ты выглядишь суперски! — заявил он.
— Гробби? Зачем же так интимно, Демьяша? — склонив голову набок, поинтересовалась Склепова.
Демьян смутился, что брякнул лишнее. Гуня же, напротив, напрягся как большой пес, подозревающий под диваном кошку.
— Я что, только по зудильнику выгляжу суперски? А так что, скверно?! — продолжала допытываться Гробыня.
Горьянов торопливо промычал, что она всегда выглядит суперски.
— Ты, правда, так думаешь?.. Ты лапочка! Гуня! Меня уводят! Я ухожу к этому человеку! — сказала Склепова, небрежно кивая на Горьянова.
В следующую секунду, прыгая как заяц, Демьян уже выписывал петли в толпе. За ним гнался разъяренный Гломов. Гуня не понимал юмора, за что и был ценим своей коварной подругой.
— Ну вот! Двое спрыгнули за борт! Нас осталось всего четверо на необитаемом острове! — сказала Гробыня, провоцирующе глядя на Бейбарсова. — Три юных красивых девушки и один некромаг с обломком бамбуковой удочки! Любовный треугольник тяготеет к переходу в квадрат, э?
Зализина от негодования передернулась, как труп, через который пропустили ток. Ее датчик ненависти зашкалило.
— Склепова! Ты… ты… ты… — заорала она.
— В чем дело, дорогая? — холодно повернулась к ней Склепова. — Мокрую и несчастную Гроттершу бьем, а от меня сразу в кусты? Так как насчет моей идеи?
Бейбарсов поднял утомленные глаза.
— Есть игры, в которые интересно играть вдвоем. В любовь интересно играть вдвоем, — сказал он, глядя на Таню.
— Не факт. В ненависть тоже можно играть вдвоем, — заспорила Гробыня.
— На мой взгляд, в ненависть лучше вообще не играть. Это опасная игра, — серьезно сказал Бейбарсов.
— С каких это пор некромаги боятся ненавидеть?
Глеб небрежно махнул тросточкой.
— Некромаги мало чего боятся. Те из них, что знали страх, погибли еще учениками. Но они знают, что ненависть — это бомба, которая разрушает прежде всего того, кто ее бросает. И исключений, увы, нет.
Гробыня кивнула. Она умела оценить убедительную речь.
— Слушай, Бейбарсов! А ты неплох! Зритель это оценит! Хочешь я поговорю с Грызькой? Ей для запуска нового проекта нужны некромаги. Ты как насчет перебраться на Лысую гору? — предложила она.
Глеб искоса взглянул на Зализину. Та стояла с поджатыми губами.
— Я подумаю, — сказал он.
— Мы подумаем! — с улыбкой поправила Склепова.
Таня заметила, что Глеб поморщился. Вот что значит снайперский выстрел — пробивает даже броню спокойствия некромага.
Точно ледокол взламывая толпу, к ним вернулся Гуня.
— Ушел, паразит! Ну ничего… Мир тесен! — сказал он.
Гробыня сочувственно погладила его по щеке.
— Ежик мой небритый! Устал, замучался ловить противного Горьяшку! Ну ничего, сейчас ты отдохнешь! Бери в одну ручку пылесосики, в другую чемоданчики! Пойдем устраиваться! — сказала она, и решительно отбыла, уводя за собой Гломова.
Таня хотела нырнуть в спасительный проход галереи вслед за Гробыней, но Зализина вновь вцепилась ей в плечо. Схлопотав по носу от Склеповой, она явно нуждалась в истерическом реванше.
— А ты куда, Гроттер? Мы еще не договорили!
«Ну всё!» — мысленно сказала себе Таня, поднимая руку с кольцом.
— Привет, Лиза! Привет, Глеб! — крикнул кто-то издали.
К ним, улыбаясь ласково и тепло, подошла Катя Лоткова и расцеловалась вначале с Зализиной, а затем с Глебом. «Правильная последовательность!» — оценила Таня. Лоткова не то, чтобы дружила с Лизой — с ней вообще невозможно было дружить, но их отношения были вполне нейтральными.
Секрет Лотковой — секрет большой и беспроигрышный — состоял в том, что она умела быть терпеливой и приветливой со всеми. Обогревать окружающих радостью и хорошим настроением, как весеннее солнце. Неудивительно, что Ягун из множества девушек Тибидохса выбрал именно ее.
— Чего улыбаешься, Лоткова? Можно подумать, ты умираешь от счастья! — неприязненно сказала Зализина. Она неотрывно смотрела на то место на щеке Глеба, которого коснулись губы Лотковой.
— Почему бы и нет? Если я соскучилась? — вежливо спросила Катя.
— Ну если соскучилась — тогда да… — растерянно протянула Лизон и тотчас пакостно подчеркнула. — Если…
Однако Таня уже не вслушивалась. Почувствовав, что Зализина отпустила ее локоть, она быстро нырнула в спасительную темноту галереи. Ей показалось, что Бейбарсов шагнул было за ней, но Зализина удержала его визгом и борцовским проходом в ноги.
Но Таню это уже мало занимало. Милые ругаются — только тешатся.
Она проскочила по темной влажной галерее, где пахло плесенью и забытым эхом звучали слезы влюбленных в Жикина третьекурсниц. Оттуда по внутренней лестнице был прямой путь на Жилой Этаж. Вот и ее комната. Знакомая до мозолей на роговице глаз дверь сероватым прямоугольником выделяется на темной, выложенной крупным камнем стене. Буркнув опознающее заклинание, Таня толкнула дверь и… застыла на пороге, продолжая растерянно обнимать контрабас.
На подоконнике, обняв худые колени, сидел Ванька Валялкин. Сидел и — смотрел на нее. В комнате пованивало серой и палеными перьями. Неутомимый Тангро гонялся по столу за своим хвостом. Вид у дракончика был одуревший. Скользнув взглядом по стенам, Таня увидела десятка три выжженных пятен.
Заметив Таню, дракончик на мгновение застыл, высунул раздвоенный язык и приветственно дохнул не огнем, но едким дымом.
— Он тебя узнал! — сказал Ванька и, спрыгнув с подоконника, шагнул к ней.
 

<< Глава 5 Оглавление    Глава 7 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.