Глава 2 - КОНТРАБАС ПРЕБЫВАЕТ ПО РАСПИСАНИЮ

Когда человек достигает своего потолка, он ударяется об него и падает вниз.
Печальная истина


Когда кто-то постучал в стекло, первой мыслью Тани было, что прилетел купидончик. Не отрываясь от конспектов, она привычно зачерпнула полную горсть печенья и дернула раму, собираясь произвести обмен. Ее оглушил страшный рев. За окном на новом громадном пылесосе, похожем на широкое хромированное ведро, восседал Баб-Ягун. Мощная, едва ли не в ногу толщиной, труба пылесоса была направлена вниз.
— Тук-тук! К вам можно? Это я, герр почтальон, привез кости на бульон! — воскликнул он жизнерадостно.
— Привет, Ягун! — сказала Таня.
Играющий комментатор наклонил голову и проницательно посмотрел на нее.
— И это все, чего я удостоился? Жалкого формального привета? Картина Репина «Не ждали»? — поинтересовался он не без ехидства.
— Я готовлюсь к экзамену!
— А ну да! Экзамен у тебя как состояние души или как вечный насморк. У всех бывает, но не у всех проходит!... Некоторые люди вечно ходят с салфеточками, сморкаются в них, а потом забывают где попало, как Попугаева.
— Причем здесь я?
— Да не причем. Не перестанешь ботанеть, станешь Шурасиком в юбке.
— Хорошего же ты обо мне мнения! И вообще: мне нравится Шурасик! — с обидой сказала Таня.
Ягун как обычно не полез за словом в карман.
— И мне, вообрази, Шурасик нравится! Но одно дело нравится, а совсем другое быть похожим. Вот мне слон, к примеру, нравится. Разве из этого следует, что я мечтаю быть похожим на слона?
Шар сам подставился, чтобы влететь в лузу.
— Ты и так на слона похож! — сказала Таня, протягивая между Ягуном и слоном связующую нить.
Уши у Ягуна торчали так же, как в детстве, и так же рубиново пунцовели, когда сквозь них пробивалось солнце. Как в тот первый день в квартире дяди Германа, когда Таня ощущала себя самым несчастным человеком в мире… День, когда начались чудеса!
— Да, уши у меня козырные! Завидуешь — так и скажи! А что у нас тут? Приблудившиеся калории? Подкормка для сирот с крылышками?.. Нет-нет, не убирай! Оставлю себе на черный день! — засуетился Ягун.
Вскинув трубу, он ловко впылесосил с таниной ладони печенье. Тетради белыми растрепанными птицами вспорхнули со стола и отправились в нутро пылесоса вслед за покрывалом с кровати.
Это был уже явный перебор. Труба забилась, и, силясь проглотить ком, пылесос стал сипеть и кашлять, как подавившаяся лошадь.
— Это тоже на черный день? — хмуро спросила Таня.
Ягун замотал головой.
— Я не виноват! Он сам зацапал! Я его нравственно порицаю! Нет, ну каков у меня пылесосище! Просто зверь, да? Летаю и словно уже в рай попал! Спецзаказ магробополитена! Представляешь, сколько в нем ватт?
— Так там еще и вата? Жуть какая! — легкомысленно спросила Таня.
Что ни говори, а магическое образование имеет свои пробелы. Ягун выключил пылесос, который и без того уже почти заглох, и, втаскивая его за собой, через окно влез в комнату. Большое зеркало, висевшее в углу, немедленно поймало его отражение и, забавляясь, принялось вертеть, переодевая в самые невероятные костюмы. Вот Ягун в белом врачебном халате со стетоскопом на шее, вот в кожаной куртке из драконьей кожи с красным пиратским платком, вот в строгом офисном костюме в стиле «а шли бы вы со своим прайсом», а вот и в набедренной повязке племени мумба-юмба…
— Ишь ты! А в форме пожарника слабо? — заинтересовался Ягун, и тотчас получил желаемое. Из зеркала на Ягуна уставился щекастый восемнадцатилетний лоботряс в пожарной форме.
— Прикольное зеркало! Где украла? — спросил Ягун.
— Тетя Нинель выписала на Лысой горе и прислала Пипе.
— Ясно. А Пипенция, ясное дело, испугалась, что зеркало при посторонних покажет ее в купальнике, и передарила тебе? Вот они — истинные мотивы великодушия! — понимающе заявил Ягун.
Таня улыбнулась. Последние полгода она боролась с собой и старалась не говорить ни о ком плохо. Но не говорить самой и слушать — это разные вещи.
— Пипа, и правда, немножко располнела, — признала она осторожно.
— Вот и я говорю! Еще половина этого «немножко» и в Тибидохсе придется усиливать лестницы, — кивнул Ягун. — А теперь момент! Ич! Ни! Сан!
Он поочередно отщелкнул все три зажима и, сняв с пылесоса крышку, извлек из мусоросборника конспекты и покрывало. Конспекты Таня сразу схватила, а покрывало так провоняло русалочьей чешуей, что пришлось испепелить его боевой искрой. Никаких иных способов спастись от назойливой вони не существовало.
— Знаешь, за что я тебя люблю? За то, что ты выше быта! — заискивающе сказал Ягун.
Таня мрачно подула на раскалившийся перстень. В комнате настойчиво пахло болотом.
— Кто тебе сказал, что я его выше? — спросила Таня с сомнением. Только что она в очередной раз убедилась, что дружить с Ягуном нелегкий труд.
— Ты должна быть выше! Человек, способный перегрызть глотку ближнему своему из-за покрывала, не достоин носить высокое имя «Татьяна», — коварно сказал Ягун и добавил: — Кстати, я ведь к тебе по делу.
— По какому делу?
— Ты в курсе, что через две недели — год, как мы закончили Тибидохс?
Таня была в курсе.
— Ага… Народ разлетелся кто куда. В магспирантуре мало кто остался. Кое-кто пишет, но многие пропали с концами.
Таня повернулась и посмотрела на кровать Склеповой, пустовавшую с тех пор, как одиннадцать месяцев назад Гробыня покинула Тибидохс. Рядом одиноко поскрипывал скелет Дырь Тонианно. Изредка по его руке от плеча и до запястья пробегала волна. Ржавая шпага звякала. Дырь Тонианно тосковал. Будь он человек, о нем сказали бы, что он похудел и осунулся. Однако скелет осунуться не мог, и в этом было его преимущество, хотя и грустное. Пипа, не закончившая еще учиться, так как она поступила в школу позже, переехала в освободившуюся комнату Верки Попугаевой, и Таня смогла вкусить все удобства отдельного проживания. Правда, удобства эти были скорее надуманные, поскольку Тане нередко бывало скучновато. Лучше уж Пипа, чем совсем никого.
— А давай соберем народ снова! На годовщину выпуска! Сарданапал и Медузия не против, — радостно сообщил Ягун. Он явно собирался сделать это как-то более торжественно, но не удержался и выпалил сразу.
— Ты что, серьезно? Преподы разрешили? — усомнилась Таня.
Играющий комментатор с негодованием выпрямился.
— Серьезно? Я? Терпеть не могу это слово! От него веет жутким занудством!
— Так они разрешили?
Ягун хитро прищурился.
— Как тебе сказать? Что такое, в сущности, вечер встречи? Слетелись люди на пять-шесть часиков. Вспомнили прошлое, потрепались, выпили тайком бутылочку амброзии, посмотрели друг другу в ясные очи, обменялись номерами зудильников, по которым никто никогда не будет звонить, и все — пора разлетаться… Нетушки! Мне этого мало. За такой короткий срок я не успею эмоционально прочухаться.
— И что? — нетерпеливо спросила Таня.
— А то, что я выпросил у преподов ТРИ ДНЯ ! — радостно завопил Ягун. — А то и больше чем три, понимаешь? Как карта ляжет! Поклеп разворчался, что не сможет найти столько свободных комнат, но тогда бабуся — хех! — сказала, что положит всех, кому не достанется мест, в магпункт, и ему пришлось заткнуть фонтан аккуратно свернутой тряпочкой… Комнаты — ха! Я вообще не верю, что кто-то будет спать эти три дня. В мире существует столько взбадривающих заклинаний!
Таня уставилась на Ягуна с радостным недоверием.
— Три дня? И Медузия с Зуби не против?
Ягун замялся. Пижонство в нем боролось с фактами.
— Они согласились на удивление быстро. Их даже не пришлось колотить головой о колонны…
— Ягун! Ты лжешь как сивый… как симпатичная старая лошадка некогда мужского пола, — воскликнула Таня.
— Ну хорошо! Я попросил бабусю, Бабуся — Соловья, Солевей — Зуби, та Медузию и они обе уломали Сарданапала… Ну не Тарарах же будет палки в колеса ставить? Даже Поклеп скрипел значительно меньше, чем можно было ожидать. Реально против только Безглазый Ужас, но поскольку он призрак, к его мнению никто всерьез не прислушивается.
— А он против?
— Не то слово. Рвет и мечет. Швырнул в Сарданапала свою голову. Так и ушел без нее, натыкаясь на стены!
Таня поморщилась. Ужас всегда любил хорошо отрежиссированные, постановочные истерики. Чего стоила одна его привычка раз в месяц, строго по расписанию, звенеть кандалами и, завывая, шататься по подвалу, пугая нервных первокурсников?
— Странный он какой-то. Ему-то какое дело? — спросила она.
— Обычная история. С призраками вечно что-то не так. Пророчествует, что все скверно закончится, что мы не знаем историю Тибидохса и прочая чушь в том же духе, — отмахнулся Ягун, но тотчас, вспомнив о чем-то, приуныл:
— Правда, может, скоро и Тибидохса никакого не будет, — добавил он грустно.
— Как это? — встревожилась Таня.
Ягун огляделся и, убедившись, что никого нет рядом, поманил ее к себе.
— Ты умеешь хранить секреты? Тогда слухай сюды!.. Ой, блин! Я же поклялся мамочке моей бабусе разрази громусом , что не скажу об этом ни одной живой душе! Что будем делать? Убивать тебя вроде жалко.
— Живой душе? — невинно переспросила Таня.
Таня и Ягун обменялись многозначительным взглядами, после чего Таня показала пальцем на стул. Плох тот магспирант, который не знает, как обойти разрази громус . Магия такого рода действует прямолинейно и растолковывает всё буквально, что очень располагает к казуистике.
Ягун хмыкнул.
— Думаешь? А вдруг это не стол, а какой-нибудь заколдованный прынц ? Типа: «мама, не превращай меня в мебель! Я буду есть манную кашу!» Не жалеешь ты меня, Танька!.. Ну да ладно!.. Рискнем старостью лет!
Внук Ягге подошел к стулу, нежно похлопал его по спинке, смахнул с сидения пару пылинок и, усевшись рядом со стулом спиной к Тане, вкрадчиво сказал:
— Стул, а стул! Тут такое дело… разговор есть! Слушать будешь?
Стул, понятное дело, промолчал. Он был сдержанный парень.
— Так вот, стул, какое дело! К нам, брат мой стул, в Тибидохс вчера вечером приперся проверяльщик с Лысой Горы. Мрачный тип по имени Зербаган. Ходит по школе со здоровенным таким посохом, который заканчивается каменным шаром, и сует свой нос во все дыры, куда нос может теоретически пролезть.
— А что хочет проверяльщик? — спросила Таня.
Ягун благоразумно промолчал. По сценарию он вообще не должен был догадываться о присутствии в комнате Тани. Все-таки разрази громус  был клятвой смертельной и забывать об этом не стоило.
— Стул, а стул! А что… э-э… что едят на завтрак хмыри? — поправилась Таня. Вопрос про проверяльщика был уже задан и теперь требовалось немного запудрить заклинанию мозги.
— Хмыри, дорогой стул, едят на завтрак разное! Особенно уважают тухлятину!.. — вновь заговорил Ягун. — А еще, брат мой стул, Зербаган хочет добиться, чтобы Тибидохс перенесли с Буяна на север, где мошкара и вечная мерзлота. Туда, где не могут жить драконы, перемрут единороги, погаснут жар-птицы и где нежить шныряет даже не скрываясь. А наш замечательный остров Буян, этот царственный рай, на котором ты, стул, вырос и был взлелеян с младой полировки, загонят тому, кто даст за него больше презренных зеленых мозолей. Ты удручен, брат стул? Я вижу, ты рыдаешь и пыль уныния садится на твою многострадальную спинку!
Таня подумала, что Ягун неисправим. Он и здесь не может обойтись без аффектации и преувеличений. Даже в глубокой старости, умирая, он, вероятно, обратится к своим наследникам с прочувствованной речью в стиле: «Дети и внуки мои! Вытрите глаза и носы! Возликуйте, что вы, наконец, сумеете пожить немного для себя! Ваш дедушка, ваш господин, ваш царь, ваш раб, уходит в мир иной!»
— Слушай, стул… — сказала Таня. — Если всё так скверно, то почему Сарданапал согласился на встречу выпускников? У него же и так по горло проблем? А тут еще мы чего-нибудь учудим.
Ягун поскреб пальцами шею.
— Ах, стул, деревянный брат мой! Как замечательно, что никто нас не слышит и ничего не может вякнуть! Потому что если бы кто-то что-то вякнул, я ответил бы, что Сарданапал, этот великий человек, чья борода так длинна, а ум фундаментален, любит своих учеников и никогда ни в чем им не откажет. Шмыг-шмыг, стул! Я рыдаю и бьюсь головой о твою жесткую ножку! А теперь, стул, я заканчиваю нашу с тобой приватную беседу. Знай, что ни одной живой душе я не выдам тайны, защищенной разрази громусом ! И эту жуткую клятву взяла с меня, стул, заметь, родная бабуся, которая наотрез отказалась верить, что я вообще умею хранить секреты!
С этими словами Ягун решительно встал и, мигом утратив интерес к своему деревянному брату, взгромоздил на его сидение свой тяжелый военный ботинок, доходивший почти до середины голени. Ягун ценил высокие ботинки. Они позволяли не только хорошо пинаться, но и колотить пятками заупрямившийся пылесос. Похожие ботинки ценила и его девушка Катя Лоткова, правда, в отличие от Ягуна, ее обувная армия была разнообразнее, и, кроме тяжелых ботиночных танков и прочей сапожной артиллерии, насчитывала и легкие кавалерийские соединения туфель, босоножек и прочей кокетливой рати.
Полюбовавшись на свой ботинок, Ягун точно по струнам, провел пальцам по шнуркам, поцокал языком и лишь после этого соблаговолил вспомнить о Тане.
— О, ты уже тут! Давно пришла?
— Час назад, — с иронией сказала Таня.
— Тшш! Ты что перегрелась? — испугался Ягун. — Ладно, неважно… Смотри, что у меня есть!
Он сунул руку во внутренний карман драконбольного комбинезона и, порывшись, извлек толстую пачку приглашений. На обложке светилась мигала вечерними огнями Большая Башня Тибидохса. У башни с дубиной в руках ошивался циклоп Пельменник, на лице которого было написано желание испортить всем праздник. Заметив, что на него смотрят, циклоп завозился как паук. Единственный его глаз, выпученный, в багровых прожилках, заворочался в орбите. Ягун и Таня поспешно выставили блоки, скрестив указательный и средний палец. Не заблокировался только скелет Дырь Тонианно. Бедолага отлетел к стене и врезался в нее, как человек, в которого выпалили из дробовика.
— А этот откуда взялся? Вчера его не было! — хмуро сказал Ягун. Он попытался ногтем сощелкнуть Пельменника с обложки, однако тот только ухмыльнулся и никуда не исчез.
— А нельзя было купить приглашения без Пельменника? — поинтересовалась Таня.
Ягун смутился.
— Купить? Что я могу купить, когда я всем вокруг должен за пылесос? Джинн Абдулла дал мне их совершенно бесплатно.
Таня понимающе хмыкнула. Подарок Абдуллы! В сущности, ни о чем больше можно было не упоминать. Она перевернула верхнюю открытку и прочитала:

«Вера Попугаева!
Двадцать третьего июня сего года в Зале Двух Стихий школы магии Тибидохс (о.Буян) имеет место быть встреча выпускников, которая продлится до утра двадцать шестого. Искреннее надеемся, что Вы сумеете найти время и прилететь. 
«Грааль Гардарика» будет разблокирована для Вашего кольца на весь указанный период.

С уважением,
Ваш Сарданапал Черноморов,
глава Тибидохса
лауреата премии Волшебных Подтяжек,
академик ».


— Как-то очень уж торжественно! Что, действительно академик писал? — усомнилась Таня, поочередно просматривая еще несколько открыток. Все совпадали слово в слово, за исключением, разумеется, обращения.
Ягун замотал головой так энергично, что, казалось, еще немного и уши захлопают его по щекам.
— Не-а. Издеваешься, что ли? Сардик только подписывал. А писала моя бабуся. Мне самому было влом и я провел с ней агитационную работу.
— «Имеет место быть» — это Ягге придумала?
— Ага. Я предлагал написать «состоится», но бабуся была против. Она убеждена, что в «имеет место быть» присутствует старомодная надежность… В ее времена именно так и писали. В общем, я не стал спорить, когда сообразил, что есть на кого спихнуть заполнение билетов, — заметил Ягун.
Таня кивнула. Почерк был круглый, ровный, каллиграфический. Очень непохожий на обычные каракули играющего комментатора.
— А теперь самое ответственное! — с зашкаливающей бодростью продолжал Ягун. — Надо пригласительные доставить адресатам. Не стоит доверять купидонам. Эти пройдохи всё напутают. Облопаются пирожными, выпьют слишком много воды с газом и будут палить в лопухоидов из лука. Думаешь, откуда берутся скоропалительные браки?
— Думаешь из-за газированной воды?
— Ну уж не знаю… Вслушайся «палить из лука», «скоропалительные» — какая-то общая идея определенно прослеживается… Опять же точный адрес многих неизвестен, а раз так придется пораскинуть мозгами, которых у купидонов нет. В общем, я сказал Сарданапалу, что пригласительные развезем мы с тобой. Половину ты, половину я…
И, не дожидаясь Таниного согласия, Ягун принялся раскладывать приглашения на две кучки. Таня посмотрела на Ягуна, и ей почудилось, что кое-кому не терпится поскорее объездить новенький пылесос.
— Тэк-с… — бормотал лопоухий комментатор, раскидывая билеты со стремительностью карточного шулера. — Тебе Гробыня с Гломовым, мне — Горьянов… Ой, мамочка моя бабуся, как не повезло-то! Тебе — Тузиков, мне — Попугаева. Тебе — Жикин, мне — Семь-Пень-Дыр. Тебе Шито-Крыто — мне Пупсикова. Тебе — Ванька, мне — Зализина… А раз Зализина, то до кучи и Бейбарсов. Все равно они вместе… Еще есть Свеколт и Аббатикова, но им, я думаю, можно и с купидонами послать… Блин, ну и кривой же сегодня день!.. Тань, а Тань, давай стопками меняться!
— Ну уж нет! Чтобы я к Зализиной летела? Хватит с меня, что Жикину нести надо, — отказалась Таня.
Ягун вздохнул.
— Ну так и быть! Уломала! Тогда держи до кучи Шурасика. Он, к слову сказать, в Магфорде, у своего прохфессора кислых щей. Выцарапывай его оттуда!
Таню это не вдохновило.
— Не хочу в Магфорд… С меня хватило драконбольной практики с сентября по ноябрь. Можешь сам смотаешься? — предложила она.
— «Драконбольной»… смотри как звучит! Все равно как: «дракон больной!» Первый раз прочухал, а ведь, кажись, не первый раз слышу!.. — удивленно сказал Ягун.
— Ягун! Не прикидывайся глухим! Слетай в Магфорд, а?
— Ну уж нет. Ты соображаешь, сколько моя пылесосина чешуи жрет? До Магфорда на одной заправке мне не дотянуть. Лети лучше на своем контрабасе. Он у тебя бесплатный! — открутился хитрый Ягун.
— Ягун, не ворчи!
— Я не ворчу! Я скриплю, качаю права и негодую. Ну всё, пока! Встречаемся завтра утром! Над океаном летим вместе, а там разделимся. Лады?
Зажав в зубах свою порцию приглашений, играющий комментатор ловко оседлал пылесос и, пробормотав торопыгус угорелус,  вылетел в окно. К запаху болота примешался запах перхоти барабашек и крысиной шерсти пополам с оливковым маслом. Ягун не знал меры в своих экспериментах с топливом.
Таня присоединила приглашение Шурасика к остальным и задумалась. К конспектам в тот день она так и не вернулась. Казино приняло ставки. Барабан ее судьбы повернулся.

* * *

На другое утро Таня проснулась очень рано. Открыла глаза и вошла в жизнь сразу и без брызг, как искусный прыгун входит в воду. В голове была кристальная, щекочущая, свежая ясность. Ни обычного ожидания чашки кофе, которую скелет Дырь Тонианно, приученный Гробыней, подаст ей в постель; ни желания раскачиваться, слабовольно обняв колени, и нового бессильного падения в подушку виноватой щекой — ничего этого не было. Свежие силы распирали ее, хотя спала она часов пять, не больше. Таня поняла, что радуется предстоящей поездке. Радуется, наверное, потому, что скоро увидит Ваньку.
За окном нежно золотился рассвет. Цветом он напомнил ей мороженое с персиковым наполнителем, и она рассердилась на себя за пищевую материальность сравнения. Ужинать надо вечером, такие дела…
Услышав стук в стекло, Таня подошла к окну. Вдали хорошо различался серебристый полукруг драконбольного поля. Гораздо ближе энергичными зубцами прочерчивались две ближние башни Тибидохса. Давно знакомый и любимый вид.
За окном на ревущем пылесосе завис Баб-Ягун. Несмотря на жару, он был в утепленном драконбольном комбинезоне, в меховой шапке и в перчатках. Здесь внизу это выглядело нелепо, но когда они полетят высоко над землей в ледяном воздушном течении, смеяться будет тот, у кого хватило ума предусмотрительно утеплиться.
— Коброе путро! — сказал Баб-Ягун. Он всегда так издевался над утром, и утро ему это пока спускало.
— И тебе того же и без хлеба, — отвечала Таня.
Ягун сердито уставился на нее белую ночнушку.
— А это еще что такое? Ты еще не готова?
— Я буду готова, когда ты перестанешь меня отвлекать. Встречаемся через десять минут у подъемного моста.
— Десять минут? Ха, ха и еще раз ха! Женские десять минут — это верные полчаса. Я мог бы поспать подольше, — с сожалением сказал Ягун.
Играющий комментатор развернул пылесос и, газанув, скрылся. Таня наметанным глазом определила, что он направился не к подъемным воротам, а к окнам Кати Лотковой. Повезло Ягуну, что Лоткова осталась в магспирантуре. Не то, что лопух Ванька, от которого кроме купидонов с редкими письмами ничего толкового не дождешься.
Ванька улетел десять месяцев назад, в августе. На старом пылесосе с обмотанным скотчем шлангом, который подарил ему Ягун. Прощание вышло скомканным. В последнюю минуту, когда Ванька, то и дело оглядываясь, грустный, сутулый, садился на пылесос, Таня повернулась и убежала в комнату. На душе у нее было скверно. Даже не кошки скреблись, а старые холостяки оттирали наждаком пригоревшие кастрюли.
— Всё, пока! Ненавижу стоять и махать платком. Заскакивай как-нибудь! — сказала она, собрав всю свою волю.
За неполный год Ванька прислал девятнадцать писем. Чуть меньше двух писем в месяц. Он писал, что поселился в покинутой сторожке лесника, в бревенчатом доме. Дом он описывал не без юмора. Говорил, что если подняться на чердак, сквозь крышу открывается прекрасный вид на звёздное небо. «Проще говоря, крыша дырявая!» — расшифровала Таня.
Весь стол, писал Ванька, у него завален книгами, не магическими, человеческими. Философия, искусство, художественные книги.
«Я заново открываю для себя жизнь. Читаю то, на что раньше не было времени, а сам всё не могу отказаться от прежней привычки искать на полях тайные знаки, предупреждающие об ослепляющих абзацах, ядовитых закладках, засасывающих дырах и прочих милых проказах авторов. Мне кажется, наши магические книги не так интересны. Они не объясняют смысла жизни, а лишь содержат прикладные сведения о нежити, заклинаниях, астрологии, защите от сглаза и так далее… Если разобраться, не мы, маги, отделили себя от обычных людей, но обычные люди отринули нас от себя. Нам не следовало изолироваться. В результате наша жизнь во многом стала суррогатом. Мы слишком увлеклись преобразованием жизни, вместо того, чтобы просто наблюдать ее», — писал Ванька, и Таня думала, что он стал гораздо серьезнее.
Разумеется, Ванька поселился в глуши не затем, чтобы читать лопухоидные книги и латать дыры в образовании. У него была и другая, более ясная и близкая цель. Он занимался ветеринарной магией в расположенной неподалеку, в четверти часа полета на пылесосе, лечебнице, где, кроме него, работал только один маг — бровастый и сиплый старик, плод запретной любви домового и жившей два столетия назад жен лесника. Когда не было дел, старый маг часами мог сидеть неподвижно. Казалось, он не дышит и, если к губам и ноздрям его поднести зеркальце, оно не запотеет.
В лечебницу, как забавно писал Ванька, обращались в основном лешаки с жалобами на гарпий, водяные с доносами на лешаков, и гарпии со сварливым нытьем, что их никто не любит, хотя они мягкие и пушистые — и всех приходилось принимать, хотя лечение нежити не входило в прямые обязанности ветеринарного мага. Это была, скорее, их неминуемая побочная составляющая. Дважды приходилось оказывать помощь вепрям, застывшим в зимнем лесу, один раз оборотню и один раз собаке с головой грустной девушки, которая поселилась было в лечебнице и выла ночами, никем не понятая, а после ушла куда-то на восток, заявив, что хочет посмотреть Тибет. Помимо этого существовало еще нечто, какая-то тайна, о которой Ванька не вспоминал, но наличие которой Таня интуитивно ощущала. Тайна эта, как туман, пряталась где-то между строк, как прячется в полдень упорная тень, серым дымком обитая у древесных корней.
Таня и гордилась Ванькой, и сомневалась, что его теперешняя жизнь в чащобе настолько уж полезнее магспирантуры. Слушать жалобы гарпий с неменьшим успехом можно было и на Буяне. И вообще, когда жизнь колотит тебя лицом об стол, это еще не значит, что ты приобретаешь практический опыт.
Облачившись в драконбольный комбинезон, Таня заколола волосы («Они у тебя все время разные. Ты уж, Гроттерша, определись, какого они цвета — медные или темные», — говорила ей порой Склепова) и надела черную горнолыжную шапку. Шапка была подарком Пипы, которая считала старой любую вещь, которую ей пришлось надевать больше двух раз.
Когда Таня открыла футляр, крайняя, самая толстая струна контрабаса издала низкий и радостный гул. Последнее время они летали редко, и инструмент был явно доволен. Внимательно оглядев смычок и убедившись, что трещин нет, Таня удовлетворенно кивнула и распахнула окно.
— Тикалус плетутс!  — произнесла она среднее по силе и скорости полетное заклинание. Начинать сразу с торопыгуса угорелуса  было неразумно, особенно здесь, в тесном нагромождении башен и строений. Разумеется, Ягун мог считать иначе, но Таня совсем не обязана была идти у него на поводу.
Перстень Феофила Гроттера выбросил зеленую искру. Таня прилегла боком на контрабас, мягко скользнувший в окно. Она развернулась, обогнула башню, пронеслась над стеной, полетные блокировки с которой они с Ягуном в последние месяцы научились обходить, и оказалась как раз над подъемным мостом. Ее встретил брачный хор лягушек, давно облюбовавших зацветший ров.
На подъемном мосту стоял Поклеп Поклепыч, над головой у которого завис Ягун. Поклеп что-то орал, требуя у Ягуна, чтобы он снизился, внук же Ягге пока медлил. Он явно тянул резину. За спиной у Поклепа, поигрывая дубиной, возвышался циклоп Пельменник. «Засыпались и как тупо! Другого места для встречи не могли найти!» — с досадой на себя и на Ягуна подумала Таня.
— Ага, Гроттер! Еще одна умная нашлась! А ну лети-ка сюда! — заметил ее, торжествующе крикнул завуч.
Перстень Феофила Гроттера нагрелся, отражая сглаз. Таня чуть снизилась, однако с контрабаса не слезла, следуя примеру Ягуна.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Поклеп.
— Ну… э-э… лечу! — ответила Таня. Отрицать очевидное не имело смысла.
— Над Тибидохсом летать не положено! Летать положено на драконболе, — сурово отрезал завуч.
— А плавать с русалками только в ванне! — встрял Ягун.
— Почему? — не понял Поклеп.
— Если летать положено только на драконболе, то плавать можно только в ванне, — заявил играющий комментатор.
На Поклепа этот аргумент впечатления не произвел.
— Снижайтесь, кому говорят! Давайте сюда пылесос и контрабас! Если кто попало будет через стену летать, зачем тогда стена нужна? Для красоты?
— Ну мало ли зачем? Красота — великая сила. Гулять можно по стене, на лес смотреть… — предположила Таня.
— Ответ неверный, магспирантка Гроттер! Если стены нет, тогда что? Выходит: летай кто хочешь? — склонив голову набок, вкрадчиво спросил завуч.
— Почему бы и нет? — сказала Таня.
Поклеп ухмыльнулся.
— Сегодня летай, завтра проходи сквозь стены, послезавтра телепортируй. И что в результате? Стены будут нашпигованы застрявшими недоучками, а койки магпункта завалены ранеными! Школа превратится в Бардак и Гоморру!
— Содом. Содом и Гоморру, — машинально поправила Таня.
Это была ошибка. Поклеп терпеть не мог, когда его исправляют.
— Выпендриваемся? Умничаем? Я вам поумничаю! А ну марш вниз, я сказал! Вы задержаны за нарушение внутреннего распорядка для учеников! — отрезал Поклеп.
— Мы не ученики. Мы магспиранты, — сказал Ягун.
Поклеп приятно удивился. Его маленькие глазки собрались у переносицы в кучку.
— Да что вы говорите? А шапочку перед вами не снять, магспиранты недоделанные? В ножки не поклониться?… А ну живо сюда пылесос и контрабас! Вам придется объяснять свое поведение педсовету!
На лбу у завуча, как канаты, вспухли жилы. Это был скверный признак. Таня и Ягун переглянулись. Было ясно, что он закусил узду. Что делать? Неужели все бросать и отправляться к Сарданапалу, единственному, кто может надавить на Поклепа? Учитывая, что академик спит обычно допоздна, это может занять несколько часов, а там окажется, что и лететь сегодня поздно. Выход из положения нашел Ягун. Он послушно направился к Поклепу, но когда тот протянул руку, пылесос странным образом взбрыкнул, взревел и рванулся в сторону. Ягун едва удержался, вцепившись в трубу.
— А-а-а! Мамочка моя бабуся, спасите! Мой пылесос! Он сглажен! Я не могу его остановить! Спасите меня, люди добрые! Я слишком молод, чтобы умирать! — завопил играющий комментатор.
Повиснув на рвущемся из рук шланге, он стремительно умчался в сторону грааль гардарики . Поклеп, никак не ожидавший такой наглости, опешил. Таня взмахнула смычком и устремилась за Ягуном.
— Куда ты, Гроттер! А ну стоять! — опомнившись, закричал ей вслед Поклеп.
— Ягуна спасать… Разобьется ж человек! — отвечала Таня.
— Мы еще вернемся к этому разговору, магспирантка Гроттер! Я ничего не забываю! — догнал ее яростный вопль Поклепа.
Вода плеснула. Из рва высунулась всклокоченная шевелюра Милюли.
— Нет, забываешь! Клёпа, ты забыл принести мне завтрак в болото! Я сегодня буду халтурить, целуя тебя в щечку! — сказала она томно.
Пельменник не выдержал и гоготнул. Поклеп повернулся к нему с такой яростью, что циклоп вытаращил глаз и, надув щеки, вытянулся по стойке «смирно».
Таня нагнала Ягуна уже у купола. К тому времени внуку Ягге надоело уже болтаться на шланге и он перебрался в седло пылесоса.
— Тебе не кажется, что мы нарвались? — спросила Таня озабоченно.
— Не-а, не особо… Хотя вонь, конечно, будет… И вообще, Танька, ты все время забываешь, что мы уже не дети. Нормальные взрослые люди! — сказал Ягун важно.
Таня посмотрела на этого «нормального взрослого человека», который, болтая ногами, сидел на пылесосе, и вздохнула.
— И вообще Поклёп, несмотря на все свои заскоки, не такой уж и мерзкий. Даже где-то добрый. Немного психопат, но это уже издержки производства. В школе нормальные люди не удерживаются! Одни мигом становятся буйными психами, а другие заторможенными, — великодушно сказал Ягун.
— Скажи спасибо, что миляга Поклеп не влепил в твой пылесос пару боевых искр. Высоко пришлось бы падать, — улыбаясь, сказала Таня.
Ягун не слишком испугался.
— Да ну. Он бы не стал нарываться. За каждый мой перелом бабуся сказала бы ему такое «спасибо», что он до конца жизни вздрагивал бы даже при слове «пожалуйста».
— Думаешь, сказала бы?
— Ты Ягге не знаешь. Я ее бзик. Даже так: «любимый бзик». И вообще за смертью надо гоняться. Тогда она испугается и убежит, — решительно заявил Ягун.
Немного суеверной Тане, убежденной не без оснований, что все слова материальны, это утверждение показалось слишком смелым.
— А если не убежит? Если скажет: «Ах! Какой милый мальчик! Ну пусть он меня догонит, если ему так хочется!» — заметила она.
Ягун не стал возражать. Небо впереди стало светлее. Солнце чуть расплылось. Это означало, что купол Тибидохса совсем рядом.
— Грааль гардарика! —  разом произнесли Таня и Ягун.
Семь радуг, разомкнувшись, пропустили их. И хотя внешне всё осталось таким же: небо, ветер, солнце, взлохмаченные воды неспокойного океана внизу — ощущения от окружающего стали иными.
«Внешний мир… Это внешний мир», — подумала Таня.

* * *

Контрабас скользил в воздушном течении точно челн, который несется в быстром потоке. Но была в движениях контрабаса и некая неуверенность. Мудрый инструмент чувствовал нерешительность хозяйки, улавливая дрожь смычка в ее руке. Таня никак не могла определиться, в какой последовательности будет разносить приглашения. К кому лететь первому? К Ваньке? Да, к Ваньке ей хотелось больше всех. Но ведь она там застрянет и как тогда быть с остальными бумажками?
Ах, Ванька, ну и пенек же ты! Любимый, родной, единственный, но пенек пеньком! Ничего-то ты не понимаешь!.. Нет, к Ваньке она залетит позже, когда будет внутренне готова к встрече. Вначале строит эмоционально разгореться и войти в ритм. Слишком давно она жила только учебой и драконболом.
— Тогда к Склеповой! — решила Таня. Никто и никогда не мог взбодрить и протрезвить ее лучше, чем Гробыня.
Рука со смычком приобрела твердость. Перстень без подсказки выбросил еще одну искру, и пришпоренный контрабас понесся вдвое быстрее. Все лишние мысли и сомнения умчались вместе со ветром. Теперь задача была одна — удержаться на инструменте и не дать ветру себя сбросить. «Что может быть лучше? Прекрасный способ очистить мозги от ненужной информации и тупых загрузонов», — мельком подумала Таня, прижимаясь к контрабасу грудью, чтобы ее не сорвало встречным ветром.
Ягуна рядом с ней уже не было. Вместе они летели только над океаном, страхуя друг друга на всякий пожарный случай. Когда же внизу показалась суша, играющий комментатор покинул ее, крикнув, что летит к Семь-Пень-Дыру. Его пылесос быстро набрал высоту в поисках другого, попутного воздушного течения.
Соображая, где ей искать Гробыню, Таня вспомнила, что та вторая ведущая телешоу «Встречи со знаменитыми покойниками». А раз так, то имеет смысл для начала заскочить на Лысую гору и отыскать Грызиану. Уж та-то, как главная ведущая «Встреч», должна знать, где Склепова.
— Значит, для начала Лысая гора… — сказала себе Таня, решительно разворачивая контрабас.
По наследству Тане передалось отличное чувство пространства, которому мог бы позавидовать даже вожак гусиной стаи. В тех же случаях, когда она начинала сомневаться, перстень Феофила Гроттера, ворча (ну как же он мог, без ворчания-то?), выбрасывал направляющий луч, похожий на тонкую золотую нить.
Несколько часов спустя леса расступились и появилась знакомая гора. Ее лысая макушка морщилась складками оврагов, между которыми, как капельки пота, поблескивали крыши. Ощутив, что она своя, охранное заклинание пропустило Таню без вопросов. Вскоре она уже шла по одной из центральных улиц, волоча на себе контрабас, который здесь, на земле, сразу стал обузой. После десяти минут бестолковых и опасных расспросов (один раз она, обознавшись, едва не обратилась к мертвяку) Таня отыскала «Студию зудильникового вещания».
Именно так назывался плоский двухэтажный дом, занимавший четверть квартала. У дверей на охране стояли два глубокомысленных циклопа. Один ковырял в ухе какой-то железкой. Другой задумчиво заглядывал в дуло пищали, по всем признакам заряженной. Танин опыт общения с циклопами — а их было достаточно и в Тибидохсе — выработал три главных правила. Первое: в глаза циклопам не смотреть и внимания не привлекать, второе — ни о чем не спрашивать и третье — целеустремленная уверенность движений. Именно с этой целеустремленной уверенностью Таня прошла мимо циклопов и оказалась в просторном холле, в который выходило сразу три лестницы.
Посреди холла стояла девушка лет шестнадцати с пего-зелеными волосами, с прической а ля Гробыня и с такими же жуткими скалящимися черепами на перстнях. Однако этим сходство девушки со Склеповой и ограничивалось.
Таня приблизилась к ней и вежливо спросила, нет ли здесь сейчас Гробыни и где ее вообще можно найти. Пего-зеленая настороженно уставилась на Таню, скользнув взглядом по волосам, лицу и контрабасу. Таня ощутила, что не произвела на нее впечатления.
— Разве вы склепка? — недоверчиво поинтересовалась девушка.
— Кто? — не поняла Таня.
— Ну, в смысле, фанатка?
— Нет.
Девушка очень удивилась. Даже обиделась.
— Как, вы не любите Гробыню? Разве можно ее не любить?
— Почему не люблю? Люблю, но я не фанатка. Так она здесь? — нетерпеливо спросила Таня.
Пего-зеленая прищелкнула пальцами, воспроизводя знаменитый жест Склеповой лучше самой Склеповой. Перстни звякнули.
— Ой ля-ля! Нет, сегодня ее еще не было. Я сама ее жду! — сообщила она.
— Так она скоро будет?
— Это неизвестно. Станешь ждать?
Таня покачала головой.
— Пожалуй, нет. Думаю, мне лучше зайти к ней домой. Где она живет?
Глаза пего-зеленой девушки расширились. Она расхохоталась. Подхалимское эхо услужливо разнесло ее хохот по всем лестницам.
— Нет, вы слышали эту?.. Наглость — второе счастье, а наивность — первое! — воскликнула она.
Таня нахмурилась.
— А что тут такого? Да, я спрашиваю, где живет Склепова. Не знаешь — так и скажи, — произнесла она сердито.
Девушка перестала смеяться.
— Разумеется, не знаю! Никто не знает, но все не прочь узнать! Все без исключения! — сказала девушка с розово-фиолетовыми волосами, делая рукой широкий жест.
Таня огляделась и, к крайнему своему изумлению, обнаружила поблизости еще человек десять малиново-желто-сине-зелено-фиолетововолосых. Все они стояли и чутко прислушивались к их разговору. Некоторые демонстративно смотрели в потолок или в пол, будто их ничего больше не интересовало.
— Разнюхивают! Видала? — прошептала пего-зеленая.
— Они тоже ждут Гробыню? — спросила Таня.
Девушка кивнула.
— И давно они тут? — спросила Таня.
— Кто как. Я лично четыре дня. Но не постоянно! Каждые двенадцать часов мы с подругой подменяем друг друга! Ей повезло чуть больше — у нее уже есть автограф и перчатка Гробки!.. Первый раз моей подруге повезло в два часа ночи, а в другой раз Гробыня появилась в четыре часа дня… И снова была не моя смена! Невозможно подгадать, да? — спросила девушка.
Таня усмехнулась, подумав, что Склепова всегда была непредсказуема.
— А по зудильнику нельзя позвонить? — спросила она.
— Говорят, нельзя. Подходит жуткий мордоворот и сразу начинает орать. Редкостное хамло! — сказала девушка с негодованием.
— Охранник, что ли? — не поняла Таня.
Только через десять минут, уже расставшись с пего-зеленой фанаткой, Таня запоздало сообразила, кем был упомянутый мордоворот и выругала себя, что не догадалась спросить номер зудильника. Возвращаться на студию желания не было. Потоптавшись в замешательстве, Таня решила прибегнуть к магии и вызвать Гробыню через перстень. Такой способ связи тоже существовал, хотя и был более трудоемким. Однако прежде, чем она настроилась и, вызвав в памяти необходимые зрительные образы, произнесла заклинание, ее отвлек шум.
У дома слева от студии стоял здоровенный плотный мужик в безразмерной темной майке. Круглая как мяч, тщательно выбритая голова казалась гостем на его огромном туловище. Через равные промежутки времени мужик ударял в стену кулаком и исторгал вопль, похожий на брачный призыв лося.
Таня взглянула на него искоса, с опаской, собираясь уйти, затем зачем-то взглянула еще раз, остановилась и недоверчиво всмотрелась. Мужик показался ей удивительно знакомым.
— Гуня! — окликнула она.
Мужик перестал сотрясать дом и медленно, угрюмо, как танковая башня, повернулся. Тане стало не по себе, когда она представила, что могла обознаться.
— О, Танька! Блин! Какими судьбами? — заорал мужик, заключая ее в медвежьи объятья.
— Контрабас раздавишь! — только и успела сказать она.
Наконец лапы Гуни разжались. Таня смогла набрать воздух и определить примерное количество раздавленных ребер. Неужели ни одного? Странно, очень странно…
— Вот я вас и нашла! Зачем ты бедную стену бьешь? Тренируешь гломус вломус ?
— Неа, чего его тренировать? Я изгоняю стресс наружу, чтобы не дать ему разрушить меня изнутри, — подумав, сказал Гуня.
Для прежнего Гуни эта фраза была бы безумно сложной. Сегодняшний же оттарабанил ее бойко, как попугай. «Похоже, Склепова все время повторяла и он запомнил», — решила Таня. Она еще в Тибидохсе заметила, что Гломов обожает думать гробыниными мыслями. А еще точнее: полуфабрикатными заготовками ее мыслей.
— Стресс?
— Ну да. Гробыня меня измотала… Сказала: «Стой тут! Жди!» А я ненавижу ждать! Уа! Меня прямо всего трясет! Лучше б дома остался! — заревел Гуня.
Его кулак взметнулся, и от стены вновь полетели каменные крошки.
— А где Склепова? — спросила Таня.
— Она это… в магазине. Она способна на минуту заскочить в магазин за зубной щеткой, и вернуться через три часа с тележкой покупок.
— А ты сам с ней ходи! — предложила Таня.
Гуня ухмыльнулся.
— Гы! Так она меня и взяла! Она говорит, что я у нее над душой стою!.. И вообще когда я с ней в магазине, ее трясет!
Неожиданно какая-то радостная мысль посетила Гуню. Его бандитская физиономия просветлела.
— Ты же тут? Сейчас мы ее вызвоним! — сказал он.
Довольный, что у него появился повод дернуть Гробыню, Гломов извлек зудильник и несколько раз ткнул в его дно заскорузлым пальцем. Современные модели зудильников позволяли вызывать абонентов контактным способом, не запуская наливные яблочки.
— Ну же! Где ты там? — нетерпеливо пробормотал он.
Поцарапанное дно зудильника осветилось. На нем возникла разгневанная физиономия Склеповой.
— Ты меня достал! Пяти минут не можешь без мамочки?
Гуня замычал и сместил экран зудильника так, чтобы Гробыня могла увидеть Таню. Таня не сказала бы, что Склепова чрезмерно обрадовалась. Если ее разновеликие глаза и расширились от изумления, то незначительно.
— О! О! Жди меня! Я сейчас! — сказала она и отключилась.
Таня была уверена, что Склепова примчится как метеор, однако не тут-то было. Гробыня появилась только минут через десять с кучей дорогих пакетов. Ее каблуки касались асфальта с особенным, четким звуком. Во всем облике Склеповой царила восхитительная, расслабленная небрежность. Это была королева, хозяйка жизни. Сунув пакеты Гуне, Склепова небрежно обозрела Таню.
— Что у тебя за ссадина на подбородке? Сарданапал побил? С кровати упала?
— А… это?!… Кто-то из третьекурсников налетел… Соловей взял меня на драконбол младшим инструктором, — вспомнила Таня.
Брови Гробыни выразили все, что она думает об упомянутом виде спорта.
— Драконбол, а? Физкультура лечит, а спорт калечит, а?.. Ну иди ко мне, дорогая!
Таня подошла. Гробыня обняла ее холеными руками и осторожно поцеловала в щеку.
— Имей в виду, Гроттерша! Выглядишь ты плохо! Не то, чтобы плохо, но неухожено. Так недолго из человека превратиться в спортивно-ломовую лошадь!
Таня улыбнулась.
— Спортивно-ломовую? Такие разве бывают?
— И не такие бывают. Посмотри в зеркало, киса!
Лицо Гробыни стало вдруг озабоченным. Вспомнив о чем-то, она быстро извлекла пудреницу, щелкнула крышкой и внимательно оглядела свою верхнюю губу.
— Так и есть! Герпес! Сглазили, собаки! — сказала она без особой досады.
Постояла, подумала о чем-то своем, глядя поверх волос Тани. Таня почувствовала, что формальная часть закончена. Склепова с ней уже поздоровалась.
— Ты-то здесь какими судьбами? Проездом али по амурным делам? Хотя какие у тебя амурные дела? Печаль одна, — спросила и сама себе ответила Склепова.
Таня порылась в сумке и передала одно приглашение ей, одно — Гуне. Гробыня небрежно прочитала.
— А я-то думала, когда их осенит? Пять дней после окончания школы… Пять минут после окончания школы… И, конечно, надо собираться всей толпой! Сопливая сентиментальщина! — сказала она.
— Так ты не приедешь? — с обидой спросила Таня.
— Почему не приеду? Кто тебе сказал такую чушь? Разумеется, приеду. Где я еще увижу дураков в таком количестве? Зоопарки ныне подорожали.
Таня собралась прощаться, однако у Гробыни были другие мысли на этот счет.
— Значится так, Гроттерша! Сегодня ты ночуешь у нас с Гуннием. Через сорок минут у меня запись… Думаю, за три часа отстреляемся. Потолкайся где-нибудь в студии, а вечером поужинаем.
Таня хотела сказать, что ей нужно разнести кучу приглашений, но Гробыня, не слушая, уже неслась куда-то. О том, что у Тани могут быть иные планы, ей и в голову придти не могло. Таня подумала, что Гробыня крайне счастливый человек. Существуя в своем склеповоцентричном мире, она и представить не может, что есть еще чьи-то желания и проблемы, кроме ее собственных. Мир вертелся для Гробыни и вокруг нее. И, как ни странно, этот эгоизм был таким здоровым, таким заразительным, что не отталкивал. Скорее, в нем было что-то завораживающее и притягательное.
«А почему бы и нет?.. К чему такая спешка? Приглашения можно разнести и завтра», — сказала себе Таня.
— Гуня! За мной! Мы опаздываем! — озабоченно взглянув на часы, велела Склепова.
Не оборачиваясь, протянула в пустоту пакеты, и быстро двинулась вперед. Так они и шли: впереди величественная Склепова, немного позади — Таня с контрабасом. Гуня, с ненавистью толкая коленями пакеты, тащился сзади, как большая собака, которой неохота возвращаться домой с прогулки.
Прохожие оглядывались на них. Точнее, не на них, а на Гробыню.
— А ты знаменита! Меня там какие-то едва не затоптали, — сказала Таня.
— Кто еще?
— В студии внизу толпятся. С волосами, как ты пару лет назад в Тибидохсе носила…
— А… эти… склепки… — сказала Гробыня небрежно. Всё же заметно было, что она довольна.
— Слушай, а ты не сказала им, что ты та самая малютка Гротти, которая поссорила Пуппера с тетей и ухлопала Чуму-дель-Торт?.. — спросила она.
Тане такое и в голову придти не могло. Зачем посвящать кого-то в личную жизнь.
— Нет, не сказала.
Гробыня кивнула.
— Так я и думала. Кого сейчас интересует это старье?.. Меня другое занимает. Ты смотришь «Встречи с покойниками»? — удивилась Гробыня.
— Нет, — сказала Таня.
Гробыня нахмурилась.
— Чё, серьезно? Или прибедняешься? Типа: я телик не смотрю, я с ним живу?
— Серьезно.
— А вообще что-нибудь смотришь из передач?
— Неа, редко. Думаешь, вру?
— Все врут. Просто некоторые врут себе, — пожав плечами, философски сказала Гробыня.
— Как это?
— Элементарно. Я вру другим, но не вру себе. Ты не врешь другим, зато обманываешь себя. Хотя, в общем, почему нет? Кто-то же должен быть лузером?
В студийном холле Склепову немедленно окружили фанаты. Восторженные лица, сияющие глаза. Гробыня дала несколько автографов, а затем взглянула на Гуню и тот, расставив руки с пакетами, точно ледокол, продолжил ей дорогу в толпе. Самых активных фанаток, которые не прочь были отщипнуть от Гробыни кусочек на память, Гломов брал под локти и бережно относил в сторону.
На Таню, которая беспрепятственно шла рядом с Гробыней, фанаты смотрели с завистью.
— Прорвалась-таки, пролаза! Ненавижу! — прошипела пего-зеленая девушка, свисая с плеча у Гуни, который не нашел другого способа убрать ее с пути.
Наверху Гробыня сразу удалилась в гримерку. Таня с Гуней остались в комнате с круглым столом, на котором можно было найти растворимый кофе, сахар и бутерброды. Таня, не евшая с утра, хотела было налить себе кофе. Она спросила у Гуни, где взять чашку. Тот показал на раковину в углу. Возле раковины стояли две грязных чашки с отбитыми ручками, заляпанные высохшей кровью. В крайней чашке лежал откушенный мизинец.
Отскочив, Таня сообщила об этом Гломову. Гуня не удивился.
— Гады… Говорят им: убирайте за собой! Ни фига! То тырят посуду, то ваще не моют.
— А палец?
— Чего тут непонятного? Вчера Малюта Скуратов заскакивал на прямой эфир… Народ замотался. Так что, будешь кофе, нет?
Таня отказалась. Мимо прошла Грызиана Припятская, надушенная, с десятком браслетов на худых, с веснушками запястьях. Она оказалась совсем маленького роста. Тане, которая в детстве часто видела ее по зудильнику, почему-то казалось, что она выше. Зато знаменитое бельмо на глазу существовало в действительности, в чем можно было легко убедиться. Простенький защитный амулетик, давно болтавшийся у Тани на грифе контрабаса, звякнул и закачался, столь сильны были исходящие от Грызианы волны недоброжелательности. Не к Тане конкретно, а вообще.
Сквозь приоткрытую дверь гримерки Таня увидела, как она расцеловалась с Гробыней, которая пожаловалась Грызиане на герпес.
— А ты как хотела? На заразу и зараза лезет! — сочно расхохотавшись, сказала Грызиана.
Студия мало-помалу заполнялась массовкой, в обязанности которой входило радостно вопить и хлопать в ладоши при появлении ведущих и далее по сигналу.
Два дюжих ведьмака из отдела технического обеспечения протащили обмотанный цепями гроб со следами влажной земли. Шедший позади ведьмак нес лопату. Вид у всех троих был деловой и замотанный. В гробу кто-то ворочался и гулко кашлял.
— Ну как тебе тут? После Тебе-сдохса, а? — хохотнул Гломов. Ему лично ничего не мешало уплетать бутерброды.
Таня пожала плечами.
— Все дело в привычке. Через недельку и я бы освоилась, — сказала она, проводя рукой по полированному боку контрабаса.
Гуня не спорил. Он ел. Делать же два дела сразу Гломов не умел. Все-таки был не Юлий Цезарь.
— Слушай! У вас же на передаче настоящие мертвецы? — спросила его Таня, вспомнив о чем-то.
— М-м-м… Да… — с набитым ртом промычал Гуня.
— А как Гробыня с ними разговаривает? С мертвецами же нельзя.
— Ты чего, ни разу не смотрела, что ли? А, ну да… Короче, там бронированное стекло, вроде колпака. Мертвецы по одну сторону, Грызиана и Гробка — по другую. И потом вопросы они задают не напрямую, а уклончиво: «А не знают ли ботинки товарища Сталина, почему он позволил германским войскам перехватить инициативу в первый месяц войны?» Или: «Что волосы Клеопатры думают о любви? Должна ли девушка изменить юноше из мести, если юноша изменил девушке?» — пояснил Гломов.
Он почесал недоеденным бутербродом лоб и радостно сказал:
— Хочешь прикол? Гробка до того привыкла, что теперь и дома иногда говорит: «А не знают ли зубы Гуни Гломова, какого фига они сожрали всю копченую колбасу и ничего не оставили мне, любимой?»
— Слушай, а вы с Гробыней когда-нибудь ссоритесь? — спросила Таня с внезапным интересом.
Ей хотелось понять, как это происходит у других. Ей самой, когда она ссорилась с Ванькой, казалось, что мир перевернулся.
Гуня перестал жевать, что в его варианте говорило о сильном замешательстве.
— Да, было один раз довольно сильно… Она на меня накричала, я на нее. Ну и пошло-поехало! Всю мебель в доме сокрушили, всю посуду перебили. Входную дверь я и ту в куски разломал. И вот стою я с обломками стула в руках, а Гробыня лежит на кровати вниз лицом и у нее дрожит спина. Мне кажется, что ничего уже не срастется, все потеряно. И тут я вдруг вижу, что она выуживает между кроватями упавшую расческу… Дурдом, короче… Как с ней после этого ссориться?

* * *

Съемки затянулись и завершились лишь к семи вечера. Таня услышала, как Грызианка в студии громко проклинает всех за окончание съемок. В ее варианте проклятия означали благодарность. Погасли софиты. Трусливо закрывая руками лицо, промчался сглаженный оператор, покрытый бородавками размером с кулак. Целеустремленные ведьмаки утащили гроб. В гробу кто-то устало пыхтел и устраивался на ночь.
Отвечая на ходу на звонки двух зудильников, прошла куда-то недовольная Грызиана Припятская. Наконец появилась Гробыня и, ободряюще помахав Тане и Гуне, отправилась смывать грим. Таня решила, что это еще на час, однако Склепова появилась минуты через две.
— Ну всё… потопали из этой помойки! — сказала она бодро.
Гуня встал и с хрустом потянулся. Ждать Гробыню ему было явно не впервой. Он даже успел вздремнуть в кресле.
— Ну как запись? — спросила Таня.
— А… рутина… ничего особенного, — отмахнулась Гробыня.
— Кто хоть был-то?
— Этот… как его, блин… Бирон, фаворит царицы Анны. Все надеялись, что он окажется злобным, бойким, все-таки всю Россию в кулаке держал, а он тупой как пробка. Сидит и щеки дует, индюк! Не, Иван Грозный был однозначно лучше. Живенький такой старичок, подвижный! Пригвоздил посохом звукооператора, когда тот кинулся микрофончик поправлять. Отличный крупный план получился.
Пробившись сквозь толпу фанатов, от которых пришлось откупиться дюжиной автографов, Гробыня вышла на улицу. В природе царила уже легкая задумчивость, какая бывает ранним угасающим вечером. В пруду плескались русалки. Пухлый равнодушный водяной плавал на спине как утопленник и, высунув руки из воды, читал газету, которая иначе намокла бы. В прозрачном синем животе его булькали свежепроглоченные лягушки.
Гробыня некоторое время петляла в переулках, чтобы убедиться, что никто из фанатов за ними не увязался, а затем решительно направилась к двухэтажному дому. Дом — каменный, массивный, с толстыми решетками на окнах, был интересен полным отсутствием дверей. Во всяком случае, Таня обнаружила таковые не раньше, чем Склепова вслед за Гуней прошла сквозь стену, буркнув: «Пролазиус !»
Таня повторила заклинание, после чего перстень Феофила Гроттера неохотно выбросил красную искру. Невидимая дверь, сквозь которую Таня прошла, оказалась неприятной. Тане почудилось, будто она протискивается сквозь упругий, вздрагивающий холодец. Оказавшись с другой стороны, она невольно схватилась за волосы.
— Не бойся, Гроттерша! С твоими залысинами все в порядке. Что ж я, враг своей прическе? — сказала Гробыня.
Она стояла впереди, в полутьме. Мягкий свет лился сзади, очерчивая проем, ведущий во внутреннюю часть дома. Где-то за ее спиной, натыкаясь на стулья, грузно ходил Гуня.
— А как-нибудь по-другому устроить дверь нельзя? — спросила Таня, по-прежнему ощущая кожей прикосновение мерзкого студня.
— Это ж Лысая гора. Ты другой двери и не захочешь, когда ночью какой-нибудь упырь будет к тебе ломиться… — лениво сказала Склепова.
Гуне, наконец, удалось зажечь светильник. Таня с любопытством огляделась. У стены располагался небольшой бар. Его стойка была выложена красным кирпичом. На стойке — хрустальный шар для гаданий и тут же, немного в стороне, привинченный к стене гроб, служащий полкой для книг. Правда, книг на нем было гораздо меньше, чем пивных бутылок необычной формы. Но это уже, видимо, царство Гломова.
Несколько стульев с вычурными спинками, высокий трехногий табурет с узким сидением, длинный стол и светильник, раскачивающийся на растрепанной висельной веревке, дополняли картину. Ах да, в центре гостиной у стены помещался большой стационарный зудильник и тут же рядом, мягкий, очень уютный на вид кожаный диван.
— Засасывающий диванчик. Осторожнее с ним! — сказала Склепова, проследив направление Таниного взгляда.
— В смысле?
— А никакого смысла! Заснешь на нем ночью и — фьють… Засосали и сожрали. А так сидеть — сиди, — разрешила Гробыня.
Тотчас, подтверждая ее слова, на диван грузно плюхнулся Гуня, включив с пульта зудильник.
— Ща будет бокс! — сказал он радостно.
— Ну наконец-то! Теперь его долго не будет ни видно, ни слышно! — сказала Гробыня и потащила Таню показывать дом. Кроме гостиной, внизу обнаружились еще две спальни, в одной из которых была установлена необычная медная ванна, отлитая в форме половины ракушки.
— Недурно, да? — вскользь, но с явной гордостью спросила Гробыня, заметив, что Таня с интересом разглядывает ванну.
Таня подтвердила, что недурно. Как оказалось, Склепова сама нашла ванну в старом доме, который вот-вот должны были снести.
— Еле успели упереть… Хорошо, что у меня был с собой компактный трактор, — сказала Гробыня.
— Какой трактор? — не поняла Таня.
— Да вот он сидит, дармоед! Свалился на мою голову, изгадил молодость, опошлил юность! — Склепова небрежно кивнула на гломовскую спину. Спина осталась безучастной. Она смотрела бокс.
— Эй, Глом! О тебе говорят! Не хочешь как-нибудь пошевелиться, что-нибудь сказать? — продолжала атаковать Гробыня.
Гуня, которому она мешала смотреть зудильник, не оглядываясь, швырнул назад подушку.
Таня продолжала осматриваться.
— Необычная люстра! Мне нравится! — сказала она, разглядывая массивный деревянный круг, висевший в спальне над кроватью Гробыни. Вдоль обода в просверленных отверстиях помещались свечи, общим числом более сотни. Свечи были вечные и негаснущие, что не мешало им чадить и капать воском.
— Ой, да я тебя умоляю! Обычное колесо! — сказала Гробыня, втайне крайне довольная.
Стоило ей об этом упомянуть, Таня вспомнила, где прежде видела такой же круг.
— А тележное колесо! А я никак не соображу, что это!
Гробыня перестала быть крайне довольной.
— Ты уже пошутила? Смеяться можно? Тогда ха-ха! — сказала она.
— Ты это о чем?
— Тележное колесо? Проснись и пой, Гротти! С колесницы Птоломея, грека на египетском престоле, не хочешь? Если тебе что-то говорят слова «грек» и «престол», — заявила она.
Таня с сомнением взглянула на круг со спицами, однако спорить не стала.
Обход квартиры продолжился. Гробыня то и дело останавливалась, будто подсказывая Тане, где и чем надо восхищаться. Таня ощущала себя морозом-воеводой, который обходит не свои, а чужие владения. Ей явно не хватало эмоционального градуса, чтобы в должной мере насытить тщеславие Склеповой.
«До чего же она любит играть в «позавидуй мне!» — подумала Таня.
Правила игры были простые. От гостя требовалось хвалить всё что угодно, хозяин же небрежно отмахивался и просил его прекратить. Однако если гость действительно внимал мольбам и прекращал, в следующий раз его уже не звали.
— Ну всё! Берлогу посмотрели, теперь можно и поесть! — смилостивилась, наконец, Склепова.
Гробыня подошла к холодильнику — холодильник был заурядной лопухоидной марки, хотя и с дюжиной пулевых дыр — и, порывшись, достала два унылых йогурта, стеклянную банку с холодными котлетами и три рахитичные морковки.
— Опять никто не сходил за жратвой! Ну ничего, ни в диете счастье… Посидим, потреплемся! — вздохнула Гробыня и красными искрами принялась бомбардировать чайник, помогая ему закипеть.
— Ну как тебе наше воронье гнездышко? — спросила она у Тани.
— Впечатляет. Слушай, а как твои родители отнеслись к тому, что ты поселилась на Лысой Горе с Гуней? — спросила Таня.
Гробыня поморщилась.
— Ну… они были не в восторге. И от Лысой Горы, и от Гунния в особенности. Представляешь, этот лошак, когда я его с ними знакомила, ковырял в ухе горлышком пивной бутылки! Просто убила б!.. Мама встала в стойку и начала вопить в духе, что «мать всегда права!», но я сделала ловкий ход. Я сказала, что сама могу стать мамой не сегодня-завтра, если меня не оставят в покое. В общем, родители отвяли. В сущности, им и дергаться было нечего. Пока я училась в Тибидохсе, они видели меня месяц в году — не чаще.
— Это — да, — грустно сказала Таня, вспоминая своих родителей, которых ей вообще не случилось увидеть, если не считать единственного раза, в матче со сборной вечности. Эх, папа-папа… Спасибо тебе!
Перстень Феофила ободряюще потеплел.
— Эй, Гроттерша! Ты недодала мне повиливаний хвостиком! Где восторги? Где обморок от счастья? Как квартира-то? Лучше, чем наша жалкая каморка в Тибидохсе? — спросила Склепова, любившая получать похвалы в ненормированном количестве.
Таня уклончиво промолчала. В «нашей жалкой каморке» жила теперь она.
— Мы еще второй этаж не смотрели, — сказала Таня, вспоминая, что дом был двухэтажный.
Гробыня облизала губы.
— И не посмотрим. Наш только первый. Вон там есть лестница на второй, но она заложена, — небрежно сказала она, кивая на глухую стену.
В этой небрежности Таня чутко уловила недовольство. Еще бы — вместо восхищения тем, как Склепова устроилась во взрослой жизни, охов, ахов, восторженного блеянья и беготни по трем комнаткам, Гроттерша нарушает правила игры. Позор таким подругам!
— А кто на втором живет? — спросила Таня просто чтобы что-то сказать.
— Откуда я знаю кто? Говорят тебе: заложена лестница, — Склепова ковыряла вилкой в банке с таким раздражением, словно хотела, чтобы котлеты вновь стали фаршем.
— А, понятно! Значит, где-то с улицы должен быть вход, — предположила Таня.
— Входа нет, — сказала Гробыня.
— Как нет?
— А так. Ты же меня знаешь: существуй он, я бы его нашла. Только через ставни, но они вечно закрыты, — уверенно ответила Гробыня.
— А как жильцы второго этажа к себе попадают? — спросила она.
Гробыня пожала плечами.
— А шут их знает как… Может, телепортируют, а, может, вообще из дома не выходят. Ты меня грузишь, Гроттерша! Какая мне, блин, разница, кто живет у меня над головой? Мы с Гуней и дома-то не каждую ночь бываем.
Таня давно знала Склепову, изучила ее до малейших деталей. Голосом Склепова могла ввести в заблуждение кого угодно. Он мог становиться то мягким, то вкрадчивым, то немного обиженным, но, напротив, грозным — и все в течении единственной минуты. Голосу, этому ловкому лгуну, верить не стоило. И поэтому Таня незаметно посмотрела на руки Склеповой. Ага! Хотя голос Гробыни звучит с восхитительной небрежностью, левой рукой она нервно вращает, почти дергает на пальце перстень.
«Темному магу нельзя иметь такие честные руки», — подумала Таня и спросила:
— А если там вообще никто не живет?
Почему-то довольно заурядная история со вторым этажом не давала ей покоя. Должно быть, все дело было в магической интуиции, унаследованной от прадеда и отца.
Склепова с интересом заглянула в пустой стаканчик из-под йогурта, как если бы ожидала найти там по меньшей мере алмаз.
— Нет, кто-то все-таки живет. Пару раз я слышала, как кто-то там озабоченно ходит, что-то бормочет, иногда по утра. И снова — тишина.
— И вы так и не выяснили, кто это? — не поверила Таня.
— Дорогая, — сказала Гробыня с пафосом. — Соседей, которые шумят только раз в месяц, отлично можно терпеть, даже если не понятно, как они попадают в квартиру. Мы с Гуней буяним куда чаще. И вообще ты меня с кем-то путаешь! Я ведущая рейтинговой программы, а не детектив-недоучка… Поговорим лучше о тебе. Как у вас с Валялкиным? Он с тех пор не был в Тибидохсе ни разу?
Таня вздрогнула. У Гробыни был дар выискивать больные мозоли и наступать на них всей пяткой.
— Откуда ты знаешь? — быстро спросила она.
— Пипенция растрезвонила, — кратко ответила Склепова. — Она иногда мне звонит. Порой это «иногда» происходит чаще, чем я успеваю реально соскучиться. Зато с тобой другая история. Заляжешь на дно, да так, что без глубинной бомбы не всплывешь.
— Он мне пишет. И, знаешь, письма у него хорошие. Он становится глубже, развивается. Много думает, читает… — сказала Таня с нежностью.
Гробыня внимательно наблюдала за ней, чуть склонив голову. В этом наклоне головы было затаенное ехидство.
— Так, значит, читает? — переспросила она.
— Читает, — кивнула Таня.
— Развивается?
— Да. Ты что, против?
— Почему против? Я всеми руками и ногами — за! — Гробыня привстала и метко запустила в Гуню огрызком морковки.
— Слышь ты, спина! Учись как надо! Люди сидят себе в буреломе, газетки читают и развиваются! Не пристают к порядочным девушкам!
Гуня, как разбуженный медведь, глухо заворчал с засасывающего диванчика.
— Ты еще не была у него? На встречу выпускников не приглашала? — допытывалась Гробыня.
— Нет.
— Но полетишь?
— Полечу.
— И когда? Завтра с утра?.. Да ладно тебе секретничать, Гроттерша! Я никому не скажу!.. Ну позязя, я же старая боевая подруга! Любишь его?.. О, Гуня, ты видел! Она кивнула! Она его любит!
— Склепова! — укоризненно сказала Таня.
— Что Склепова? Я же не на улице разболтала, а Гуне. А Гуне… Гуне — это все равно, что холодильнику, — оправдываясь, сказала Гробыня.
Не вставая, она телепортировала с полки банку с растворимым кофе и поставила ее перед Таней.
— Хороший гость обслуживает себя сам. Найди себе где-нибудь чашку, — сказала она.
— Ага, спасибо…
— Слушай, Гроттерша, чего-то еще хотела у тебя спросить… А тот второй прихехешник? Ну Пуппер? Пишет-то хоть?
Таня улыбнулась.
— Склеп, у тебя язык без костей!
Гробыня не на шутку заинтересовалась.
— А у тебя что, с костями? Интересная анатомическая подробность! Больше никаких признаний сделать не хочешь?
— Отстань!
— Новенькое такое слово: «отстань!» Миллиард раз от тебя его слышала. Отстану, если скажешь: пишет или не пишет! — напирала Гробыня.
— Ну хорошо, пишет… Каждого четырнадцатого числа, — призналась Таня.
— Как-как? — не поняла Гробыня.
— Каждое четырнадцатое число каждого месяца от Пуппера прилетает купидон, — повторила Таня.
Склепова недоверчиво посмотрела на нее.
— Да говорю тебе! Каждого четырнадцатого числа он присылает мне письмо и букет.
Гробыня присвистнула.
— Гуня, слышишь, как у порядочных людей! Все по датам! Решено: ты будешь носить меня на руках строго по расписанию! Каждого третьего числа каждого месяца! А каждое девятнадцатое число, так и быть, я буду целовать тебя в нос. Повесь себе бумажку на зудильник! — крикнула она.
Вдохновленная новой идеей, Гробыня забегала по комнате.
— С ума сойти… Невероятно! У этих иностранцев мозги какие-то разлинованные… И там в одной линеечке, допустим, отмечено: писать письмо Гроттерше каждого четырнадцатого числа… Наш бы написал пять писем за неделю, ответа не получил и проехали. А этот знай себе строчит… Слушай, а может так правильно? Может, так и надо?
— Что правильно?
— Он тебя приручает, вырабатывает условный рефлекс как у собаки Павлова. Представляешь, какого-нибудь четырнадцатого числа ты не получаешь от Пуппера письмо. Что такое, почему? Забыл? Не мог он забыть! Распсихуешься и примчишься в Магфорд выяснять, что за дела в натуре? Отлынивать? А ну быстро за карандаш, я сказала!
Гуня услышал окрик и, толком не понимая, к кому он относится, озабоченно завозился. Склепова положила подбородок на руки и задумалась. Лицо у нее стало печальным. Разномастные глаза смотрели с грустью.
— Хочешь я тебе что-то скажу? При всем своем многообразии любовь чудовищно однообразна. Ее превозносят только те, кто сам никогда не любил, а лишь начитался книжек и насмотрелся фильмов. А так, как ни крути, всё одно и то же. Те же свидания, те же кафешки, те же слова только в разной последовательности. Скукота!
Таня взглянула на нее с удивлением.
— Не совсем понимаю, о чем ты… Любовь однообразна, только если это не любовь. С таким же успехом можно сказать, что весь океан одинаковый, потому что он везде мокрый, — сказала она серьезно.
Склепова зевнула.
— Ну что тебе сказать? Для ВалялЬкина ты уже морально дозрела. Он тоже любит все возвышенное. Танька да Ванька — классическая пара, — заявила она.
Таня отнеслась к словам Гробыни нормально. Более того, в глубине души она с ней согласилась, хотя и выражена мысль была в свойственной Склеповой безапелляционной манере.
— Каждому — своё, — сказала она, взглянув на широкую спину Гломова.
Гробыня хихикнула, сразу поняв, кого Таня имеет в виду.
— Вот именно. Хоть какое, а свое! Ну хватит об этом!.. Малютка Глобынюшка устала! Глобынюшка не хочет лассуждать! Она хочет немного подлазнить Гуню и завалиться баиньки в мягкую кловатку! — сообщила она, мило сюсюкая.
— Как ты его будешь дразнить?
— А так! Вдумайся: такая красивая девушка, как я, гробит с ним жизнь, а эта хмырина вместо того, чтобы умереть от счастья, глазеет в зудильник! Хочешь, чтобы он тебя убил сейчас? Встань между ним и экраном. Я не согласна жить в одной квартире с истуканом! А вот сейчас мы его…
Склепова хихикнула и щелкнула пальцами. Зудильник погас.
— Опс! Бокса больше нету! Победила дружба! — громко сказала Склепова.
Гломов зарычал, сорвался с дивана и бросился душить Гробыню.
— Спокойно, медвежонок, спокойно! Одна больная голова хорошо, а две больные головы лучше! Причем тут я? Просто маленькая авария на подстанции. А теперь садись сюда и слушай! Мы будем заниматься твоим культурным развитием.
Гуня взял себя в руки и грузно сел на стул.
— Кто придумал пылесос?
— Баб-Ягун, — мучительно подумав, сказал Гломов.
Гробыня озадачилась. Кажется, она сама толком не знала, кто его придумал.
— Разве Ягун? А не Леонардо да Винчи, нет? Впрочем, неважно. Экзамен ты сдал. А теперь сбегай в ночной магазинчик. Купи нам чего-нибудь на перекусон.
Гуня взглянул на свисавшие с камина часы — оплывшие и мягкие, как на картине Дали, и зевнул до щелчка в челюстях.
— Не, не пойду. Какие ночные магазины? Сейчас одни упыри бродят. Это ж не лопухоидный мир… — сказал он.
Гробыня подумала и решила Гуней не жертвовать. Сила силой, а против толпы нежити шансов у него не было. Гломов еще раз зевнул и, отправляясь спать, локтем смахнул что-то со стола.
— Гуня, ты опять кокнул небьющуюся чашку! — не глядя, сказала Склепова.
Она еще некоторое время посидела с Таней, а затем пожелала ей спокойной ночи.
— Только не вздумай ложиться на засасывающий диванчик. Твой скелет с утра испортит мне аппетит… Там есть раскладушка… Разберешься, как чего открывать? — поинтересовалась Гробыня.
Она была верна своему принципу гостевого самообслуживания.
Таня заверила ее, что разберется. Детство, проведенное в семье дяди Германа и тети Нинели, сделало ее уникальной специалисткой в раскладушечной отрасли.
Погасли свечи. Комната медленно погрузилась в объятия ночи. Тане почему-то не спалось, хотя за день она безумно устала. Она лежала, смотрела в белеющий потолок и перебирала разные темы для ночных размышлизмов.
— Хорошо Гробыне! Ей не надо каждую секунду подсказывать: «Обними меня!» Хотя нет, я к Ваньке несправедлива. Ванька сложный, а Гломов просто зоологический примитив. Жить с ним — тоска зеленая, — подумала Таня, невольно сравнивая Гломова с Валялкиным.
Спохватившись, что думает о вещах довольно скользких, Таня выбросила эти мысли из головы. Ее сознание захватила совсем уже случайная и побочная тема — карточная. Она стала думать, какой карте кто соответствует. Сарданапал, конечно, бубновый туз, Тарарах — король червовый. Медузия — пиковая дама, Зуби — крестовая, Поклеп — пиковый король… Ванька? Хм… Ванька — червовый валет. Пуппер — тоже валет, но бубновый. Бейбарсов — пиковый или крестовый. Но Бейбарсов уже не ее валет, а раз так, то прочь его из колоды!
Наконец все роли были распределены, и лишь она, Таня, осталась ни у дел. Интересно, какая она дама? Нет, все-таки нечестно устроены карты. Мужчинам проще. Кто молод для туза или короля, тот валет. Было бы справедливо, появись, кроме дам, еще что-то… Скажем, принцессы или королевны. В иерархии карт их можно поместить между дамами и валетами. Она, Таня, была бы червовой королевной.
Спина затекала. То ли раскладушка попалась неудачная, то ли Таня просто успела отвыкнуть спать на раскладушке. Голова оказывалась то слишком низко, то слишком высоко. Ноги вообще не помещались и лежали на алюминиевом каркасе, который оказался еще и холодным. Нет, со склеповской раскладушкой явно было что-то не так. Похоже, в душе — если допустить, что у раскладушек есть подобие души — она завидовала прокрустову ложу и страстно хотела стяжать его лавры.
Поняв, что заснуть ей не удастся, Таня встала. Струны контрабаса, лежащего в углу, издали низкий грустный гул. Инструменту было одиноко в темноте. Таня подошла к контрабасу и, точно успокаивая зверя, подгладила его рукой по полировке. Контрабас затих. Перстень Феофила Гроттера что-то сонно пробормотал и выбросил слабую зеленую искру. Таня ожидала, что она погаснет, не прожив и двух секунд, как это обычно бывало с искрами, не подкрепленными заклинанием, но ошиблась.
Мерцая слабо, точно светлячок, искра зависла в воздухе, а затем медленно, толчками поплыла к камину. Затаив дыхание, Таня следила за ней. Скользнув в камин, искра остановилась в нерешительности, а затем, подхваченная сквозняком, взмыла вверх по дымоходу. Движимая любопытством, Таня заглянула в камин.
Дымоход смотрел темным провалом, с другой стороны которого едва-едва, шляпками серебряных гвоздей, поблескивали звезды. Искры уже не было видно. Таня хотела убрать голову, но прежде, подчиняясь внутреннему порыву, произнесла: «Фандейро !»
Это простое заклинание поиска считалось заклинанием четвертого уровня сложности и было способно обнаружить тайный ход при условии, что таковой существовал. Гробыня и тем паче Гуня не могли его знать, так как четвертый уровень сложности начинали осваивать не раньше магспирантуры. Перстень Феофила Гроттера послушно выбросил искру. Тотчас заклинание превратилось в язычок живого племени, дрогнувший и вытянувшийся в огненную нить. Волнообразно двигаясь, как летящий ленточный дракон, огненная нить коснулась потемневших от копоти камней камина и застыла, приняв форму одной из рун.
Боясь сбиться, Таня обвела контуры руны пальцем. Это требовалось сделать с первого раза. Нравная магия четвертого уровня не любила неуверенных повторов.
Завершенная руна вспыхнула ярким голубоватым огнем, который, перекинувшись Тане на палец, заплясал на нем. Таня, с которой это случалось впервые, испуганно отпрыгнула, пытаясь смахнуть пламя. Безрезультатно. Огонь пробежал по ладони, захватил запястье, добрался до локтя, плеча, сбежал вниз и спустя несколько секунд охватил все ее тело. Боли Таня не чувствовала. От прикосновений огня тело становилось прозрачным. Ощутив жар на щеках, Таня вскрикнула, рванулась и… внезапно поняла, что находится уже не в гостиной.
Огненный кокон, в который она только что была заточена, погас и распался. Таня стояла в узкой сырой комнате, которую освещал лишь узкий луч, бьющий из фамильного перстня рода Гроттеров.
— Я наверху… Я нашла ход… — сказала себя Таня.
Здесь, на втором этаже, было темно и неуютно. Длинная, вытянутая комната с деревянными стропилами, сырым дощатым полом и стенами, обитыми отвисшей тканью. Вид у нее был нежилой. Если предположить, что и первый этаж до вселения Гробыни выглядел подобным образом, то напрашивался вывод, что Гробыня, благоустраивая жилище, совершила трудовой подвиг. Да и кто еще? Не Гуня же. Сложно было представить, что этот компактный трактор был способен на что-либо, кроме сноса лишних перегородок и выноса строительного мусора.
Подсвечивая себе перстнем, Таня прошла от одной стены к другой. Половицы провожали ее скрипом. Сухая пыль, пахнущая голубиным пометом, щекотала ноздри. В плотно закрытые ставни пробивался мертвенный лунный свет. Никого и ничего. Полное запустение.
Таня сделала еще шаг и, споткнувшись, вскрикнула. Ей почудилось, будто что-то вцепились ей в ногу. Ушибленные пальцы сразу заныли. Отскочив, она резко направила перстень вниз, готовая выкрикнуть искрис фронтис . Однако атаковать боевой искрой было некого. На полу у окна Таня увидела расстеленную мешковину, рядом с которой лежал молоток с длинной ручкой. Вполне заурядный молоток, о который она и ударилась.
На мешковине что-то белело. Тане пришлось долго вглядываться, прежде чем она сообразила, что это осколки мрамора. Решив, что осколки могут быть сглажены, Таня пробормотала защитное заклинание и присела на корточки, перебирая их. К молотку она не прикасалась. С ним все было ясно: молоток и молоток. Настораживало другое. Когда обычный маг хочет что-то разбить, он не разыскивает заброшенный этаж в доме на Лысой Горе и не защищает вход на этот этаж заклинанием четвертого уровня сложности. Тане показалось даже, что здесь, на мешковине, осколки ни одной фигуры, а двух или трех.
Таня попыталась представить, чем они могли быть прежде, однако воображение ее зашло в тупик. Маг, наносивший удары, дробил мрамор мелко, как мог. Таня попыталась собрать воедино разрушенные части, использовав склеивающее заклинание шредерус , однако это ни к чему не привело. Старый Феофил пробурчал, что шредерус  работает только с обрезками бумаги и бумажным пеплом и что магспирантам стоило бы знать, что заклинания, склеивающего мрамор, нет.
В ставни дуло. По улице, голодно причмокивая, разгуливал одинокий упырь и безнадежно орал: «Который час? Почему молчите, гады?» Обыватели отсиживались в домах, оставляя упыря в неведении.
Решив, что здесь ей делать больше нечего, Таня собралась повторно произнести: «Фандейро !» и перенестись в гостиную Гробыни. Однако прежде, чем она это сделала, луч перстня отклонился и зацепил что-то светлое, лежащее у дальней стены. Таня присела и подняла мраморную подушечку лапы, пожалуй, слишком широкую для того, чтобы оказаться кошачьей. Похоже, лапа отлетела при первом же ударе молотком.
Повертев ее в руках, Таня сунула осколок в карман.
 

<< Глава 1 Оглавление    Глава 3 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.