Глава последняя - Omnia vincit amor

Любовь побеждает все (лат.)
Вергилий, «Эклоги»

Ктото смочил Тане губы и лоб мокрым полотенцем. Таня открыла глаза и увидела Медузию. Доцент Горгонова сидела у ее кровати на стуле. На коленях у нее была миска с какимто остро пахнущим содержимым.
«Яблочный уксус и чтото еще в этом духе», — подумала Таня. За спиной Медузии угадывалась хлопочущая Ягге.
Медузия спокойно смотрела на Таню, ожидая вопросов. Начинать разговор первой она не спешила.
— Это вы? — зачемто спросила Таня. Медузия кивнула.
— Я в магпункте? Снова кивок.
— Но еще в Магфорде или уже в Тибидохсе?
— В Магфорде. Матч закончился двенадцать часов назад, — уточнила Медузия.
— И кто победил?
— Об этом спорят до сих пор. Когда с тобой это случилось, Пуппер, Ягун и Бейбарсов размазали сборную мира, как масло по бутерброду. Пуппер забросил обездвиживающий мяч в пасть Агриппе.
— Тогда это победа!
Медузия поправила Танино одеяло и провела по нему ладонью.
— Увы, нет, Татьяна. В спешке Гурий перепутал глотки и метнул мяч не в среднюю пасть, а в одну из боковых! А тут еще надо было такому случиться — на Агриппу напал взбешенный Гоярын. Одурительный мяч, боюсь, скверно на него подействовал. Он вцепился Агриппе в левую голову — в ту самую, с мячом. И надо же было случиться, что этот проклятый мяч взорвался в пасти у Гоярына... В результате Гоярын отключился и целых два часа не мог шевельнуть даже глазным яблоком. Тарараху пришлось с ним повозиться. У Агриппы же заснула только одна голова и то почти сразу пришла в себя.
— Запутанно все както, — сказала Таня.
— Именно. Ситуация тупиковая. Теперь одни кричат, что победили невидимки, другие — что сборная мира, поскольку магиято мяча досталась Гоярыну и вообще Пупперу надо было лучше соображать, в какую из трех голов забрасывать мяч. А поди там сообрази на месте! Там такая толчея была, что головы едва в узел не завязались, — проговорила Медузия с досадой.
Таня попыталась шевельнуть рукой, потом ногой. Тело слушалось неохотно, как чужое. Болела рука, болела ступня. Приподняться и посмотреть на себя Таня не могла, но интуиция подсказывала, что на этот раз обошлось без костеросток.
Воспоминания выплывали из тумана, и вместе с воспоминаниями приходили ужас и тоска.
— Почему я не разбилась? Там же была мачта! — спросила Таня.
Медузия ответила не сразу.
— Тебя подстраховал Ванька, — произнесла она после долгой паузы.
Таня вновь закрыла глаза. Вот сильные руки Ваньки обхватывают ее. Вот пылесос тянет ее вверх, а далее неведомая сила вновь влечет ее на обломок мачты.
— Да, но у него не получилось. Я помню, как заглох пылесос, — сказала она, восстанавливая прошлое из осколков. Осколки были острые и кололи память.
— Что ж... Тому, кто знает одну половину, нужно знать и другую. Ваньке помог Глеб, а когда и он не справился — Маланья Нефертити. Втроем они ослабили магию. Кроме того, Маланье удалось уничтожить ту торчащую железку. Отклонить твое падение даже она не смогла... Заклятие, заставившее тебя упасть, было подобрано на славу.
Таня благодарно моргнула.
— А зачем Маланья помогла мне? С какой стати? Медузия слегка пожала плечами:
— Возможно, она хотела доказать Бейбарсову, что может чуть больше, чем он. А возможно, пожалела тебя. Душа темнеет не в один день, надеюсь, у Маланьи там еще немало светлого.
— А как Ванька? Он... он жив? — спросила Таня со страхом. Ей пришло вдруг в голову, что она не видит его рядом с собой.
Медузия усмехнулась:
— Да жив твой Валялкин! Ему повезло больше, чем тебе. Проклятие, заставившее тебя упасть, на Ваньку не распространялось. Маланье удалось оторвать от тебя его руку и замедлить падение этого упрямца. Он отделался десятком ссадин, не более... Они с Глебом толклись у твоей кровати, спорили, кому остаться. Я прогнала обоих... А теперь мне очень жаль, но далеко не все наши дела закончены. Одно довольно неприятное дело еще впереди.
Медузия повернулась и обменялась с Ягге взглядами. Старушка подошла к постели. В руках у нее была большая глиняная чашка, над которой поднимался пар.
— Слушай внимательно, Таня! — сказала Ягге. — Хотя серьезных переломов у тебя нет, проклятие все еще на тебе. То самое, что заставило тебя упасть. Проклятие очень сильное. Сейчас ты как будто в порядке и, возможно, если постараешься, даже встанешь на ноги. Однако это обманчиво. Если ничего не предпринять, через двоетрое суток у тебя отнимутся ноги, а еще через неделю ты умрешь. Перед смертью же изменишься так, что даже мумии будут показывать на тебя пальцем, ощущая себя красавицами.
— Это плохая новость. А хорошая какаянибудь есть? — глухо спросила Таня.
— В какойто мере. Проклятие можно снять, но тебе придется коечто выпить. Предупреждаю, вкус у этого эликсира омерзительный. А о том, из чего это Сделано, лучше вообще не спрашивай. Не исключено, что в этом случае ты предпочтешь умереть, но не пить, — заметила Ягге.
— Я выпью, — вздохнув, сказала Таня.
Медузия помогла ей приподняться, а Ягге, зажав Тане пальцами нос, влила ей в горло содержимое глиняной чашки. Таня, давясь, глотала. Ягге не обманывала. Ничего хуже ей пробовать в жизни не приходилось.
— Рядом с этим помои с дохлятиной показались бы деликатесом, — буркнула она. Ягге усмехнулась.
— Высокого же ты мнения о моих эликсирах! На этот раз я готова с тобой согласиться. Про дохлятину же распространяться не будем... — заметила она уклончиво.
— Все? Я могу встать? — спросила Таня.
— Боюсь, что пока нет. Окончательно ты освободишься от проклятия суток через двое. Но ближайшие часы будут не самыми приятными в твоей жизни, — заметила Ягге.
Таня ощутила дурноту. Она поднималась от желудка и, казалось, заполняла все тело.
— А подругому снять проклятие было нельзя? — спросила она слабеющим голосом.
— Нет. Это особое проклятие. Оно вошло тебе в плоть, кровь и кости. Проклятие стало частью тебя. Именно поэтому и выходит оно так болезненно.
Таня хотела еще чтото спросить, но язык ее ворочался елееле. Она закрыла глаза и стала проваливаться кудато. Осторожно опустив Таню на подушки, Ягге заглянула в пустую глиняную чашку, понюхала и поморщилась.
— Ну да, верно, еще сквернее, чем обычно... — заметила она. — А все потому, что я добавила сонтраву. Ненавижу это зелье. Когда я лечила им в последний раз, мой пациент разбил голову о стену, хотя и был на пути к выздоровлению...

* * *

Таня лежала и смотрела на свечу. Ванька, двое суток просидевший у ее постели, под конец сам стал цвета бумаги, однако идти отдыхать отказывался. Незадолго перед тем, как Таня наконец очнулась, Ягге, сжалившись, наслала на него магический сон и вызвала носильщиков, чтобы те отнесли Ваньку в его комнату.
Эльфы, одетые кто в шапочку, кто в один только галстук, хмуро взяли Валялкина вместе с креслом. Один из них из озорства зачемто потрогал его за нос. Другие в большой задумчивости рассматривали его ботинки и шептались.
— А вот этого не надо! Чтоб у меня без фокусов, ясно? — строго сказала Ягге, выпуская в потолок трескучую искру.
Поняв, что со старушкой шутки плохи, эльфы вздохнули.
И вот теперь среди ночи Таня лежала в одиночестве и смотрела на толстую белую свечу. Ее пламя дрожало. Оно то начинало метаться, то замирало, то вытягивалось и горело тонко и остро, отблескивая на ширмах.
«А не погадать ли?» — подумала Таня.
Она вгляделась в огонь и произнесла:
— Ванька!
Пламя свечи весело дрогнуло, выросло и потянулось к потолку.
— Ага... Попробуем подругому. Пуппер! — сказала Таня.
Пламя свечи сложилось в витиеватую, трудноопределимую фигуру и начало потрескивать.
— Ург! — тихо произнесла Таня. Пламя грустно и вопросительно дрогнуло, точно интересуясь, а стоит ли ворошить прошлое. "Хорошо, что тут Ягуна нет. Он бы сказал: «Ну и зажралась же ты, Татьяна Леопольдовна!» — подумала Таня и, вздохнув, решительно произнесла:
— Крушипесиков!
Ничего. Никакого эффекта. Таня решила попытаться еще раз:
— Грызистаканчиков!
Снова ничего. Свеча спокойно горела.
— Ну ладно, ладно... — проворчала Таня, отлично знавшая, что у магии неважно с юмором. Она все воспринимает буквально. — Бейбарсов!
Свеча зашипела, огонь заметался и погас. Магпункт погрузился во тьму. Лишь белели светлые полотнища ширм.
— Бейбарсов? Меня звали? — насмешливо поинтересовался ктото.
Дальняя ширма отодвинулась. К Таниной кровати шагнул Глеб. Он был в кожаных брюках и белой рубашке, светившейся в темноте грозным и страшным кладбищенским светом.
— Привет! — сказала Таня машинально, краем глаза проверяя, насколько высоко натянуто одеяло. — Ты здесь давно?
— Не слишком. Но на праздник перечисления имен я успел, — проговорил Глеб.
Он небрежно протянул руку и коснулся свечи длинным ногтем мизинца. Свеча вновь зажглась. Правда, на этот раз огонь был не рыжеватым, а какимто зеленоватоалым и искрящимся.
— Я забавлялась, — сказала Таня. Бейбарсов понимающе кивнул:
— Я так и понял. Милое такое развлеченьице.
Тане захотелось запустить в него чемнибудь тяжелым. Например, хрустальной вазой с очередным букетом от Пуппера. С такого расстояния она бы не промахнулась. Да и потом, вазу метать удобнее, чем драконбольный мяч. Вазы буквально созданы для человеческих голов. Цветочки же в них стоят исключительно для маскировки их хищных намерений.
— Зачем ты пришел? — спросила Таня, ощущая смутную тревогу.
Какая досада, что и Ягге кудато ушла. В этом пустом магфордском магпункте они абсолютно одни. Многочисленные невидимки, пострадавшие во время матча, лежат в другом, новом крыле.
— Я знаю про локон. Он и сейчас с тобой. Под подушкой. Ты ощущаешь щекой его жар, — негромко сказал Бейбарсов.
— Ну и умница, — отрешенно отозвалась Таня. Бейбарсов молчал. Таня подумала, что едва ли он вообще слушает, что она говорит. А если и слушает, то небрежно, как обычный детский лепет. Ему нужны вполне определенные слова. Их он и ждет.
— Знаешь, что такое настоящая ирония? Это когда ты несчастен, но несчастье подмерзло уже и покрылось льдом. Потом живой слой, кусочек души — и снова лед. И так много раз. А сверху, на мерзлоте, под холодным солнцем распускаются белые цветы иронии, — сказал Бейбарсов.
Слова были красивые, но Таню они не тронули.
— Ты опоздал на автобус. Места несчастненьких уже заняты Пуппером и Зализиной... И давно, позволь узнать, тебе известно о локоне? — спросила Таня с растущим раздражением.
— Нет. Я стал догадываться о чемто лишь на крыше, когда ты не выпила кровь вепря. Я понял, что у тебя какойто сильный артефакт. Артефакт, который делает тебя очень защищенной. И одновременно крайне беззащитной. А еще через некоторое время я понял, что это за артефакт. Локон Венеры. Он же локон Афродиты. Прядь золотых волос, которая признает только одного хозяина. Но очень непродолжительное время.
— И что я должна сделать с этим артефактом, ты тоже знаешь? — спросила Таня, едва узнавая свой голос.
— Разумеется. Обижаете, девушка.
— Ну и чего же ты от меня хочешь? Бейбарсов резко наклонился к ней.
— Я хочу, чтобы ты произнесла мое имя. Ты колеблешься, а в запасе у тебя осталось всего несколько часов. Затем гнев артефакта обратится на тебя, и ты никогда не узнаешь любви, — сказал он.
— Тебе не стоит беспокоиться по этому поводу, — произнесла Таня.
Ей хотелось убрать с его лица эту самоуверенность. Бесполезно. Бейбарсов и привлекал ее, и отталкивал одновременно. Она понимала, что если останется с ним, то всю жизнь будет ощущать себя в положении человека, которого в одно и то же время терзают жар и холод.
— Я хочу знать правду. Правду, зачем я тебе так нужна, — сказала Таня, — Я не верю, что ты мог влюбиться в меня сразу, с первого взгляда. Тут есть еще чтото, не так ли?
— Ты уверена, что готова к правде? Она будет не слишком эстетичной. Настоящая правда всегда шершава, малопривлекательна и очень непохожа на правду приукрашенную. Приукрашенная правда — гостевой вариант правды настоящей, — серьезно проговорил Бейбарсов.
Он сел на край ее кровати, так близко, что она ощутила ногой его спину, и стал вертеть в руках свою тросточку. На Таню он не смотрел, и она, отдернувшая было ногу, успокоилась.
— Думаю, я готова к правде, — ответила Таня.
— Очень дельное уточнение. Между «готова» и «думаю, что готова» путь порой долог, как от мрака к свету. Что ж... Я расскажу тебе. Не вижу смысла скрывать, особенно сейчас, когда локон полыхает затухающим жаром. Моя... наша ведьма, чей дар живет теперь во мне, Аббатиковой и Свеколт, была давней соратницей ЧумыдельТорт, — негромко сказал Бейбарсов.
Таня посмотрела на него с ужасом. Пламя свечи заметалось. С грохотом упала одна из четырех ширм. Глеб же даже глазом не моргнул. Он спокойно произносил это имя. Так же спокойно, как она сама или академик Сарданапал.
— Старухи не слишком жаловали друг друга и вообще виделись нечасто, но у них были общие интересы. Нечто, что связывало их неразрывно. Общий контур темной магии. Наша ведьма и Чумиха вместе подпирали его, как атланты подпирают плечами своды Тибидохса. Смерть Чумы сказалась и на нашей ведьме. Ведь теперь весь груз приходился только на ее плечи. С этого часа ее жизнь пошла на спад, и дар стал тяготить ее. Понимаешь? — продолжал Бейбарсов.
— Пытаюсь понять, — честно сказала Таня.
— Но, даже умерев, ЧумадельТорт еще пыталась возродиться, пока силы ее духа не угасли и не рассеялись в пустоте Тартара. И хотя среди ее приспешников было немало таких, кто с радостью распрощался бы ради нее с жизнью и плотью, для возрождения ей требовалось одноединственное тело. Твое. Наша ведьма, имевшая в этом деле свой интерес, постоянно наблюдала за тобой. В ее землянке был огромный старый чан. В нем день и ночь кипела проклятая кровь семи мертвецов, стерегущих Тартар. Кроме того, у старухи было коечто принадлежавшее тебе: пара стриженых ногтей, несколько волос, нити из одежды. Их собирали для нее болотные хмыри и другая тибидохская нежить. Это не без ее участия возникла та восковая фигурка, которая попала потом к Генке Бульонову, если ты помнишь...
Тане стало зябко. До сих пор, хотя прошло немало лет, она не могла вспоминать об этом спокойно. Старая боль возвращалась и терзала ее.
— Каждый вечер... ну или почти каждый вечер... старуха бросала в чан с кровью или твой волос, или нить одежды и размешивала саблей, которой некогда один брат убил другого. Размешивала, а сама неотрывно смотрела в чан, чтото бормоча. Думаю, она пыталась както повлиять на тебя, но тебя защищали твой перстень и магия Сарданапала. Академик совсем не прост, хотя и похож на старого чудака. Он был постоянно настороже. Нас ведьма и близко не подпускала к чану, но однажды я сумел провести старуху, используя эффект магического стекла.
— Повесил над чаном осколок запоминающего зеркала? — понимающе спросила Таня. Бейбарсов ухмыльнулся.
— Не совсем. Я подбросил в чан глаз мертвеца, вырванный из орбиты, а затем достал его и увидел все то, что увидел он, — хладнокровно сказал Глеб, поворачиваясь к ней.
Таня закрыла лицо руками. И кто ее тянул за язык спрашивать?
— С тех пор я частенько проделывал этот фокус, — продолжал Бейбарсов. — И всякий раз в чане я видел тебя. Час за часом, вечер за вечером, день за днем. Несколько лет твоей жизни известны мне во всех деталях. Я просматривал их, точно фильм, иногда быстро перематывая, иногда останавливаясь и возвращаясь назад. Как ты протираешь контрабас, как учишь заклинания, как споришь с Гробыней, как сидишь на лекциях или играешь в драконбол. Никто из смертных не знает о тебе больше, чем я. Как ты ложишься спать, на каком боку засыпаешь, как расчесываешь волосы. Даже какая у тебя родинка на правой лопатке.
— Бейпесиков! Ты душевнобольной. Ты перегнул палку! — сказала она слабым голосом.
Взгляд некромага пронизывал ее. Ей чудилось: еще немного и локон Афродиты вспыхнет. Он так разогрелся, что она ощущала неприятный запах горелого пера из подушки.
Таня поджала колени и закуталась в одеяло. Ее охватил жар. Теперь она почти боялась Бейбарсова.
— Однажды, когда я в очередной раз прокрался к чану, чтобы достать глаз, чьито пальцы схватили меня за запястье. От неожиданности я рванулся и обнаружил, что в кисть мне вцепилась отрубленная рука мертвеца. Рядом послышался хохот. Я повернулся и увидел старухуведьму. Она прошептала чтото, и рука стала затягивать меня в чан. Я закричал, боясь, что захлебнусь в крови. Сопротивляться я не мог. Мои силы тогда были втрое меньше, чем теперь, ведь старуха была еще жива, и ее дар не перешел к нам. Рука почти уже затянула меня в чан, когда старуха внезапно передумала. Пальцы мертвой руки разжались. Я понял, что мое наказание отложено.
«Так и быть! — сказала ведьма. — Именем ЧумыдельТорт и своим собственным, я дарю тебе жизнь, хотя некромаг, полюбивший девчонку, недостоин ни солнечного, ни лунного света! Я дарю тебе право любить Таню Гроттер, и она будет единственной, к кому ты сможешь привязаться когдалибо... Жаль, что ее дар светлый и я не могу повлиять на нее. Но кто знает, может, твоя любовь прикончит девчонку вернее, чем моя магия? Если же и не прикончит, то испортит, изменит и перечеркнет все то хорошее и светлое, что в ней есть. Вдвоем вы станете черными крыльями тьмы, и пусть разверзнутся Жуткие Ворота!.. Но горе тебе, если Таня не станет твоей! Твоя жизнь сделается пустой!» Тут старуха расхохоталась и ушла и больше не ворожила у чана.
Бейбарсов рывком встал.
— Думаю, я уже сказал довольно. Осталось главное: если ты не наговоришь на локон мое имя и не свяжешь свою жизнь с моей, я убью себя на рассвете. Дальнейшая жизнь потеряет смысл. А до этого можешь попрощаться с Валялкиным и Пуппером. Я заберу их с собой туда, где темно, холодно и сыро. Кстати, пара часов, чтобы подумать, у тебя еще есть... — произнес он и, поклонившись, вышел.

* * *

Едва за Бейбарсовым закрылась дверь, Таня отбросила одеяло и быстро оделась. Ее шатало. Всетаки три дня она провела в постели без движения. Выскочив в коридор, она беспомощно огляделась. Ей нужен был Сарданапал, но как найти его комнату здесь, в Магфорде, где она ничего не знает? Она пошла по коридору, свернула в какойто проход и отпрянула от неожиданности, Навстречу ей с потайным фонарем в руке шла Рита ШитоКрыто, возвращавшаяся, по своему обыкновению, из какогото крайне таинственного места.
— О, какие люди! И даже живые! Ну и похудела же ты, подруга! — сказала она, слегка приподнимая брови.
Таня бросилась к ШитоКрыто. Ритка объясняла не то чтобы очень подробно и с большой охотой, но внятно. И что самое ценное, она не задавала вопросов. Вскоре Таня барабанила в дверь академика Сарданапала.
Она ожидала услышать кашель сонного академика, шарканье тапок, голос «кто там?» и готовилась ответить, но ничего этого не произошло. Дверь сразу открылась. Сарданапал стоял на пороге и спокойно смотрел на Таню. Смотрел так, будто давно знал, что она придет и случится это именно сегодня.
— Проходи и закрывай дверь! Здесь кошмарные сквозняки, что неудивительно. На уровне первомагии Магфорд соткан из тумана, ветра и дождя, — сказал он.
Таня вошла в комнату, по недавно приобретенной привычке осторожно и с запасом переступив порог. Комната показалась ей неуютной. Длинная, с огромными потолками и сырыми стенами. На окне, высоком и узком, легко было вообразить ползущую в бесконечность муху. Кровать с балдахином занимала треть помещения. Все парадные портреты на стенах были заботливо повернуты к стене.
— Ничего личного. Всего лишь соблюдаю свое право на конфиденциальность, — пояснил Сарданапал, поймав удивленный взгляд Тани.
— Вы хотите сказать, что они шпионили? Подглядывали?
— Назовем это какимнибудь красивым словом. Например, внешняя разведка! — произнес академик.
— Но при чем тут разведка?
— Люди любят называть самые подлые вещи благородными словами. Например, предательство зовут тактической необходимостью, а ложь — защитной мимикрией.
Сарданапал невесело посмотрел на Таню. Даже неугомонные усы академика и те, казалось, присмирели, обвисли и не делали никаких попыток покуситься на своего давнего врага — бороду.
— Пожалуй, нам стоит поговорить серьезно. Ты выросла и стоишь на пороге взрослой жизни. Орленку пришла пора покинуть гнездо. Детство, как ни хватайся за него, закончилось.
— А магспирантура?
— Ты прекрасно знаешь: магспирантура — совсем не то, что обычное обучение в Тибидохсе, Твою свободу никто не будет ограничивать. Хочешь — лети на Лысую Гору, хочешь — в мир лопухоидов. Дветри лекции еженедельно, четыре магдидатских экзамена, регулярное представление научному руководителю глав магсертации, чтобы видно было, что ты не сачкуешь и не пробуксовываешь, — вот и все, что требуется от магспиранта. Остальное время ты будешь в свободном парении, искать то место в жизни, где ты пустишь корни впоследствии, Надо полагать, это будет не Магфорд?
— Нет.
Академик с облегчением вздохнул:
— Так я и думал. Орлы не селятся в чужих гнездах — они строят свои. Но, видимо, ты хотела поговорить со мной не о магспирантуре, не так ли?
— Да... Об одном человеке, — сказала Таня, сжимая в кармане золотой локон. Жар — на этот раз мягкий, не такой, как на поле, — побежал по пальцам к плечу.
Сарданапал опустился в кресло, в котором, видимо, сидел до прихода Тани. Рядом с креслом на стуле истекала воском длинная свеча. Тут же лежала толстая книга в кожаном переплете с медными застежками. Сама не зная зачем, Таня задержала на ней взгляд.
— Возьми ее. Открой первую страницу... Теперь читай там, где имя автора! — велел Сарданапал.
— Лео... Леопольд Гроттер, — дрогнувшим голосом прочитала Таня.
Академик грустно кивнул.
— Именно. «Книга снов, которые не стали явью». Занятная книга, которая день ото дня становится все толще. Но бывают дни, когда она становится тоньше — и это хорошие дни. Твой отец подарил ее мне в день, когда закончил магспирантуру. Это его магсертация.
Таня погладила книгу по переплету, торопливо пролистала. Книга была рукописной. Почерк не имел ничего общего с каллиграфией — стремительный, быстрый, в конце строк часто обрывающийся вдохновенным водопадом букв. Таня узнавала руку отца. Случайно открыв книгу на одной из последних страниц, она с удивлением обнаружила, что чернила свежие, невыцветшие, а дата совсем недавняя. Всего год назад. Но как же ее отец мог писать это, когда его давно нет?
— Магия книги запомнила его руку, которой были заполнены первые страницы. Ничего удивительного. Три десятка лет — не тот срок, когда волшебство теряет силу, — вполголоса пояснил Сарданапал. — Меня поразило другое. Та запись, которая появилась три дня назад... Разумеется, все можно списать на собственную магию книги и не придавать этому значения, но стиль уж больно не похож на обычный язык книги. Среди обычных магических формул, просчета вероятностей грез и уравнений темпорального чародейства — нечто иное.
— Вы думаете, это мог написать мой отец? Академик таинственно улыбнулся.
— Твой отец в Потустороннем Мире, связь с которым во все времена оставляла желать лучшего. Все выводы здесь относительны. Просто прочитай и думай сама, — сказал он уклончиво.
Таня нерешительно открыла последнюю из заполненных страниц книги. На границе белой бумажной пустыни, которая не заполнилась еще событиями и мыслями, темнела короткая запись.
«Окупается только верность, пурга иллюзий заметает путь»,  — прочитала Таня.
— И это все? — спросила она.
— Все. Думаю, именно в этом ты должна искать ответ на вопрос, который собираешься задать мне.
Таня молчала, вглядываясь в буквы. Ей чудилось, что они способны сказать нечто большее.
«Окупается только верность — это о Ваньке. А иллюзии — это Глеб. Но почему именно так?» — подумала она с легкой обидой. И опять сомнения закружили ее.
— Сложнее всего — ежедневное достоинство, — уверенно произнес Сарданапал. — День за днем, час за часом, особенно в часы, когда вокруг все темно и безрадостно. Для этого нужно больше всего сил и мужества. Быть хорошим и ослепительным по выходным и вечерам пятниц не так уж и сложно. Поддерживать ровный спокойный свет каждый день в сотни раз сложней. Можно с воплем броситься под танк и взорвать его, и это будет красивый поступок, но это не означает еще, что у того, кто сделал это, хватило бы сил на ровное повседневное мужество. Спокойное горение, способность к самопожертвованию намного предпочтительнее истерической доблести.
— То есть Бейбарсов — нравственная пустышка?
— Да, малышка. Детские впечатления, особенно первые — великая вещь. Я бы даже сказал: главная, иначе мы не забирали бы в Тибидохс десятилетних детей. Глеб же видел в своей жизни слишком много зла. Возможно, он сопротивлялся ему какоето время, но после произошло то, что должно было произойти. Мрак стал его частью, такой естественной, что он дышит мраком как воздухом. Он живет тьмой, думая, что он ее хозяин. На деле же тьма давно владеет им. Черная ведьма выбрала его недаром: она увидела в нем задатки человека, который сможет принять и вместить ее страшный дар. Надеюсь, когданибудь Глеб сумеет справиться с этой тьмой в себе, но лучше, если он сделает это не за твой счет,
— Но ему надо помочь. Вдруг я смогу его изменить? — сказала Таня.
Сарданапал мягко посмотрел на нее.
— Ты не задумывалась, почему в Тибидохсе два отделения? Темное и светлое? Не потому ли, что каждый рано или поздно делает выбор? Если бы существовала магия, которая превращает зло в добро, не сомневайся, я бы давно ею воспользовался. Но, увы... Зло древнее любой магии. Возможно, Бейбарсову кажется, что, получив тебя, он исправится, но это заблуждение. В первый же день ему захочется чегонибудь еще. Еще какогонибудь штриха для счастья, какогонибудь пустяка, который, увы, опять же нельзя получить, не прибегнув к некрочарам, не переступив через волю и желание другой личности. Он будет обманывать себя и тебя, говоря: «Я стану лучше, только когда получу вот эту последнюю вещь. А пока извини: не могу!» И каждый раз граница будет отодвигаться все дальше, пока не исчезнет совсем.
— И я не смогла бы помочь ему? Ведь он же любит меня! — сказала Таня.
Сарданапал провел рукой по бороде:
— Не хочу тебя разочаровывать, любовью тут и не пахнет. Больше это похоже на страсть или манию. Ты слишком слаба, чтобы вычерпать всю его тьму. Тем, кто слаб, следует держаться подальше от искушений. Иначе повторится история с бабочкой, которая хотела затушить крыльями лесной пожар.
— Тонешь сам — топи другого. А почему не так: тонешь сам — спаси другого? — сказала Таня с вызовом.
Академик внимательно посмотрел на нее. Его глаза странно поблескивали.
— Я понимаю тебя и что тобой движет. Но полно... Действительно ли нуждается в спасении тот, кому ты хочешь помочь? Раз уж мы заговорили о тех, кто тонет, что ты знаешь о русалках?
— О таких, как Милюля? Почти все.
— Нет. Милюля русалка пресноводная, болотноозерная. Я говорю о настоящих морских русалках. Помнится, лет триста назад у них была распространена одна игра. Ночью, в полный штиль, одна из русалок подплывала к кораблю, высовывалась из воды и кричала стоявшему на вахте матросу: «Помогите, прошу вас!» Что видел моряк в лунном свете? Красивую длинноволосую девушку, протягивающую из воды руки. Девушку, обещающую любовь и счастье тому, кто спасет ее. Матрос слышал жалобные крики, видел блестящие глаза и прыгал с корабля в воду. Хохочущая русалка обвивала его нежными руками и утаскивала на дно, целуя в захлебывающийся рот. Последнее, что видел моряк, был блестящий рыбий хвост и темнеющий корпус корабля, который становился все меньше, меньше...
Академик замолчал. Таня испуганно отстранилась, таким ярким был нарисованный образ.
— А не бывало ли так, что тонула настоящая, живая девушка? И трусящий моряк, опасавшийся нарваться на русалку, не бросался в воду? Девушка тонула, и он не получал ни счастья, ни любви? — спросила Таня.
Сарданапал кивнул:
— Думаю, бывало и такое. В одном случае на тысячу — возможно. Но чаще мечтатели и романтики отправлялись на дно. Однако существовал еще и промежуточный вариант — вариант осторожных. Всегда можно было спустить шлюпку или бросить девушке спасательный круг. И в том и в другом случае русалки сразу уплывали... Прежде чем очертя голову бросаться с корабля, не грех подумать хотя бы немного.
— Спасательного круга может не оказаться под рукой, а шлюпку спускать слишком долго, — возразила Таня.
Академик подошел к окну и стал смотреть на мокрый от дождя магфордский парк.
— Не стану спорить. Это только кажется, что правда одна. На самом деле их много, и они часто противоречивы. Есть правда ягненка, который хочет жить, и правда волчицы, у которой в норе голодные волчата. Кроме того, существуют сотни поддельных правд. На один истинный алмаз всегда приходится десяток фальшивок, — заметил он.
Таня стиснула локон Афродиты так, что ногти врезались в ладонь. Скоро рассвет, а это значит, что Бейбарсов уже ждет ее ответа.
— Покажи мне то, что ты держишь в ладо ни! — вдруг попросил академик.
В замешательстве Таня положила локон на стул рядом с книгой снов. Академик отошел от стекла и наклонился над стулом, близоруко разглядывая артефакт. Один из его усов потянулся к локону.
— Хм, интересно... Я еще в Тибидохсе догадывался, что у тебя один из древних артефактов. Мой перстень повелителя духов замечает такие вещи, — пояснил академик, протягивая руку.
— Осторожно! Не касайтесь его! — воскликнула Таня.
— Не беспокойся! Ни один артефакт, который изначально не является порождением хаоса, не причинит мне вреда. Исключение составляют лишь немногие, — сказал Сарданапал.
Он коснулся локона своим перстнем, а затем спокойно взял его. Прядь волос, полыхая, лежала на широкой ладони главы Тибидохса. Сарданапал провел по ней пальцем. Таня видела, как вслед за пальцем академика тускнеющая прядь медленно меняет цвет.
— О, заговор на артефакт! Такое случается редко! Просто прелесть как выполнен: аккуратненько, незаметно! Прекрасная работа! — сказал академик почти с умилением.
— Заговор на артефакт? — непонимающе повторила Таня.
— Разумеется. Локон попал к тебе соответствующим образом подготовленным. Собственно, потому и попал, что комуто очень этого захотелось. Надеюсь, ты не произносила ничего опрометчивого? Никаких имен?
Сарданапал повернулся к ней. Глаза академика изпод полуприкрытых век глянули неожиданно остро.
— Нет, — чуть запнувшись, ответила Таня.
— Правильно сделала. Твоя осторожность тебя спасла. А еще осуждала тех матросов, кто бросал спасательный круг, не прыгая сам.
— Почему?
— Чтобы артефакт соединил судьбы, нужно произнести два имени, не так ли? Свое имя на один конец пряди и имя избранника — на другой. Не так ли? Так вот, одно имя уже произнесено. Артефакт тебе достался уже наполовину использованным. Ты сказала бы два имени, но услышано было бы только одно. Имя избранника. В результате локон соединил бы совсем другие судьбы.
— Аббатикова! — вполголоса произнесла Таня.
Ей казалось, что теперь она знает правду. Вот кто подбросил ей этот коварный артефакт!
— А вот Жанна как раз здесь ни при чем, — сказал академик. — Насколько я понимаю, она действительно была увлечена Глебом и даже, возможно, не слишком тебя любит, но никаких подлостей она себе не позволяла. Не бери дурного в голову и тяжелого в руку... Сдается мне, что артефакт тебе подбросила...
Сарданапал вновь поднес свой перстень к локону, анализируя магию. Его усы хищно вздыбились.
— Да, так и ёсть, Зализина. Ошибки быть не может. Все слишком явно. Магия неповторима, как отпечатки пальцев! — сказал он с неприязнью.
Таня восприняла слова Сарданапала неожиданно спокойно. На Зализину она не могла даже злиться. Чтобы злиться, надо хотя бы немного уважать этого человека.
— Но почему Лизон сама не произнесла два имени, если изначально локон был у нее? Сказала бы свое имя и Ванькино — вот и все дела, — заметила она.
— В томто и вопрос. Видишь ли, Ванька — а именно за ним она вела охоту — не так прост. Как маг он вполне обычен, но у него сильная врожденная защита. Иногда лопухоиды называют это «мудрое сердце». Он настолько тебя любит и так чудовищно верен, что, произнеси Зализина его имя, даже локон Афродиты был бы бессилен соединить их судьбы. Думаешь, Лиза никогда не подсылала к нему магфиозных купидонов? Десятки раз начиная с тринадцати лет. Порой он был истыкан их стрелами, как еж, сам об этом не подозревая. Мы с Меди, признаться, забавлялись, наблюдая, как она укрепляет Ваньке иммунитет. В результате Лиза сделала Ваньку исключительно устойчивым к любовной магии, особенно к той, что исходит от нее. Теперь единственный ее шанс — чтобы его имя произнесла ты. Магически твое слово крайне весомо. Сердцето Ваньки повернуто именно к тебе. Твое слово и магия локона — и все: Ванька навеки прикован к Зализиной.
— Это она накладывала на меня проклятия все время, да? — спросила Таня. Сарданапал кивнул.
— Похоже, она совсем потеряла голову. Думаю, тогда, на драконбольном поле, когда ты едва не погибла, Зализина вспылила, заметив, что Ванька смотрит на тебя с сумасшедшей нежностью. И потом эти манипуляции Ваньки с пылесосом тети Настурции. Думаю, от Зализиной они тоже не укрылись. Ведь она глаз с него не спускала.
— Но это же мерзость! — сказала Таня с негодованием, вспоминая вечно недовольное, с поджатыми губами лицо Лизы.
Академик провел рукой по волосам. Перстень повелителя духов, отражая огонь свечи, отбрасывал на стену с полдесятка колючих зайчиков.
—А кто тебе сказал, что в любви не бывает обмана? Такой уж это вздорный мирок. Нередко банк срывает тот, у кого на руках не карты даже, а так — веер швали.
— Но как локон Афродиты вообще оказался в шкатулке, которую подарила Ягуну Склепова? Академик пожал плечами.
— Дело случая, не более того. Не окажись у Ягуна подходящей шкатулки, Зализина воспользовалась бы какимнибудь другим телепортом. В Тибидохсе их с избытком. Самое досадное, что мы ровным счетом ничего не можем предпринять. Выгнать ее из Тибидохса? Поздно, поезд ушел. Заточить в Дубодам? Изначально не наш почерк... Полагаю, единственное, чем мы в состоянии ей ответить... вернее, «мы» здесь неуместно... Ответить можешь только ты. И ты знаешь, как.
— Выбрав Ваньку? Академик пожал плечами.
— Твоя жизнь — тебе и раскладывать пасьянс. Я сниму с локона Афродиты магию Зализиной. Не думаю, что это будет просто, но я надеюсь, что как маг, да простят мне нескромность, я умею несколько больше, чем пятикурсница. Когда я очищу локон, ты сможешь произнести два имени. Свое и имя того, кого ты выберешь... Причем желательно сделать это в ближайшее время. Часа через три локон Афродиты окончательно погаснет.
— Я бы выбрала Ваньку. Но Бейбарсов... Он убьет себя и грозит убить Пуппера и Ваньку.
— Он сам тебе это сказал? — спросил Сарданапал с какимто неприятным, колким выражением лица.
— Про Пуппера и Ваньку?
— Нет. Что он убьет себя?
Таня кивнула, не поднимая глаз. Внезапно она услышала странный звук. Сарданапал расхохотался. Таня не верила своим ушам.
— Некромаг? Покончить жизнь самоубийством? Я правильно расслышал? — повторил академик.
— Что здесь смешного? — спросила Таня с негодованием.
— Старый трюк профессора Клоппа. Он пользовался им, когда был молод. Как специалист по зельям, он готовил какойнибудь мудреный отвар, подходил к девушке, которая не обращала на него внимания, выпивал его залпом и падал у ее ног, бледный как поганка. Разбитая склянка дымилась на полу. Пролившаяся жидкость бурлила и меняла цвет. Девушка кидалась к Клоппу, а он слабым голосом говорил, что отравился от безответной любви страшным ядом, от которого есть только одно противоядие — поцелуй... И, разумеется, немедленно получал его, постепенно оживая по ходу дела.
— Профессор Клопп? — недоверчиво спросила Таня.
— Да, дорогая моя. Все когдато были юны и делали глупости. Вспомни сегодняшнего Клоппика. Если он до сих пор не разнес Магфорд, то лишь потому, что Тарарах по моей просьбе ходит за ним по пятам.
— И что, в склянке действительно был яд?
— Разумеется, нет. Чтонибудь безобидное, но жуткое на вид. Метод был безупречен. Проблема в другом: Клопп использовал его слишком часто, причем с разными девушками. И, разумеется, всякий раз история получала огласку. В общем, не прошло и трех месяцев, как на травящихся Клоппов перестали обращать внимания. Клопп мог травиться теперь сколько угодно — его в лучшем случае погладили бы по головке. Именно тогда он с горя завел себе крысиные жилетки и повесил на живот ложку на цепочке... — сказал академик с улыбкой.
— Клопп не Бейбарсов. Глеб настроен серьезно! — сказала Таня.
— Ты уверена, что разница так велика?
— Уверена.
— Вынужден тебя разочаровать. Помнишь, я спросил, действительно ли Бейбарсов сказал, что убьет себя? И ты ответила «да». Так вот: некромаг не может убить себя, и уж Бейбарсовуто это отлично известно. Это была ложь.
— Но почему?
— Потому что Бейбарсов — некромаг. Читай между строк, девочка! Некромаг не может умереть, пока не передаст комуто свой дар. Дар же он может передать не раньше, чем истечет сто лет со дня его получения. На более короткие сроки данные потусторонние депозиты не оформляются.
— А если Глеб чтото сделает с собой?
— Раны зарастут, даже если Бейбарсов прокрутит себя в мясорубке, да простят мне эту нездоровую шутку. Слышала о мертвой воде, которая сращивает разрубленных богатырей? Тот же некромагический эффект. Правда, можно заковать некромага в цепи и похоронить на океанском дне. Или бросить в лаву Тартара. Но не думаю, что Бейбарсов на это пойдет. Скорее всего, он рассчитывал на какойнибудь простенький цирк. К примеру, вонзить себе в грудь кинжал или спрыгнуть с башни, зная, что ничего не случится.
Таня хотела возразить, сказать, что Глеб прыгнет и в лаву, если потребуется, но слово «башня» неприятно резануло ей слух. Она вспомнила сцену на крыше, когда Глеб протягивал ей чашу с кровью вепря и грозил шагнуть вниз, в пустоту... Так, значит, он обманывал ее? Этот прыжок был для него не опаснее, чем прыжок с обычной тумбочки. Достигаем своего любой ценой, и плевать нам на условности? Нуну, господин Солислоняткин, вы будете неприятно удивлены!
— А дуэль? Значит, тоже? — спросила она упавшим голосом, испытывая даже не негодование уже, а страшное сосущее разочарование в человеке.
Сарданапал забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.
— Разумеется. Дуэль Бейбарсова с Ванькой была подлой изначально. Неравной. Ванька своим Искрисом фронтисом  ничего не сделал бы Глебу, даже выпусти он в него сто искр... Мне очень жаль, Таня. Не волнуйся, о Бейбарсове я позабочусь! Пуппер и Ванька не пострадают. Мне доводилось и раньше иметь дело с некромагами.
Таня твердо посмотрела на него:
— Не надо. Я разберусь сама.
— А ты справишься?
— Надеюсь, да...
Академик задумчиво куснул ус.
— Что ж... Как хочешь.... Так что же локон? Снять заклятие?
Таня покачала головой:
— Нет. Пусть все остается как есть. Академик непонимающе моргнул.
— Сама ты не справишься. Тут магия особого рода.
— Я понимаю. Но все равно не надо, — сказала Таня, протягивая руку за артефактом.
Академик схватил ее за запястье. Он был взволнован.
— Погоди! Ты понимаешь, чего себя лишаешь? Ты не сможешь никого никогда полюбить! Ты проживешь жизнь убогим манекеном, лишенным даже возможности испытать когдалибо чувство! — воскликнул он.
— Чашу судьбы никогда нельзя выпить до конца, — таинственно ответила Таня. — Вы обещаете не вмешиваться?
Сарданапал грустно кивнул.
Таня осторожно высвободила руку, взяла локон и вышла из кабинета. Уже рассветало. В дальнее окно бил сероватый свет.
Спустившись на этаж, она поняла, что ее ждут. Она увидела Глеба. Поодаль маячил Пуппер и еще дальше по коридору Ванька. Все трое упорно делали вид, что незнакомы. Таня закрыла глаза и открыла их, надеясь, что кошмар рассеется. Это было как в дурном сне. Не доставало только Урга.
Бейбарсов решительно подошел к ней.
— Время истекло. Ты выбрала? — спросил он жестко.
— Скажем так: я уже почти уверена, что определилась, — ответила Таня.
— Отлично. Мой выстрел еще за мной! Выберешь Валялкина — станешь вдовой. А потом настанет черед Пуппера.
— И ты это сделаешь?
— Ты знаешь, что да!
— И себя убьешь? — тихо спросила Таня, не глядя на него.
Бейбарсов, помедлив, кивнул. Таня испытала почти физическую боль. Нет, Сарданапал не ошибся. Бейбарсов лгал ей.
Таня достала локон. Почти вся прядь погасла, лишь середина пылала. Казалось, еще немного, и локон распадется на две половины, которые никогда не срастутся. Он весь был как проволока, накаленная над огнем.
Лицо Бейбарсова стало хищным и неприятным,
— Меня! Скажи мое имя! — крикнул он.
Поняв, что речь идет о чемто чудовищно важном, определяющем, Ванька метнулся к ним с явным намерением вцепиться в Бейбарсова. Продолжая смотреть на нее, Глеб сделал быстрое движение рукой, и их с Таней отгородила прозрачная мерцающая стена. Ванька налетел на нее грудью и застыл. Пуппер тоже подбежал к прозрачной стене, но в отличие от Ваньки не бросался на нее, а просто мученически наблюдал.
Таня поднесла локон к лицу и на всякий случай коснулась его перстнем, хотя не исключала, что магия сработает и без этого. Локон сворачивался, точно от жара, втягивался в небытие. Терпение его иссякало.
— Я! Или я убью их! — снова крикнул Глеб. В этот миг он был страшен, как Вий. Казалось, сила множества мертвецов поднялась в нем.
Таня до крови укусила губу. Ей хотелось, чтобы боль помогла ей решиться.
— Что ж... Как скажешь... Бейбарсов! — решившись, произнесла Таня.
Глеб отпрянул от пугающе яркого света. Локон Афродиты окутался золотой пылью. В следующий миг он рассыпался в руках у Тани. Ей показалось, что с ладони ее слетел пепел, но пола так и не достиг. Поры времени втянули артефакт.
Таня тревожно вскинула глаза на Глеба. Она не была уверена, что магия сработала. Бейбарсов стоял неподвижно, тяжело дыша, изредка, точно в задумчивости, проводя рукой по лицу, потом он покачнулся, шагнул, и магический барьер вдруг исчез. Ванька рванулся, чтобы броситься на Бейбарсова, но внезапно застыл в недоумении. Ктото бежал к ним по коридору, опрокидывая вазоны с розами. Это была Зализина. Таня на всякий случай отодвинулась, чтобы не попасть под Зализину, как под электричку.
Но Зализина ее даже не заметила. Она подбежала к Глебу и повисла у него на шее с такой страстью, что Бейбарсов не устоял на ногах. Оба упали, едва не сшибив благоразумно попятившегося Гурия Пуппера.
Но Тане важно было другое. Она напряженно всматривалась в лицо Бейбарсова. Казалось, он оглушен. Его собственный темный дар сопротивлялся магии локона и уступал постепенно, толчками. Но уступал, уступал!
И лишь минуту спустя Таня увидела, что рука Бейбарсова неуверенно приподнялась и нежно погладила Зализину по волосам. На Ваньку, удивленно стоявшего рядом, Лиза обращала теперь внимания не больше, чем на пятно на обоях. Ее лицо потеряло выражение вечной обиды и обделенности. Если прежде весь мир был должен Зализиной (так, во всяком случае, той казалось), то сейчас он отдал все долги. Глядя на Лизон, вполне умиротворенную и довольную, хотелось сказать: «Ну не такая уж наша Лиза теперь и бедная!»
Бейбарсов, окончательно сдавшийся магии любви, тоже выглядел счастливым. Правда, счастье у него было какоето ищущее, недоверчивое. Но счастье, как зубная щетка, у каждого свое.
Тане стало даже слегка завидно. Эти двое были так самодостаточно счастливы, что окружающий мир для них стал не больше чем декорация.
Заметив, что Таня на них внимательно смотрит, Бейбарсов сердито вскинул на нее глаза.
— Девушка, что вы тут стоите? Вам что, заняться нечем? Проблемы в личной жизни? — спросил он с раздражением.
— Пожалуй, что уже нет... Извините! — сказала Таня и поспешно отвернулась, пряча улыбку.
Все же совесть ее была не совсем спокойна. Решать за Бейбарсова и Лизу было несправедливо. С другой стороны, эти двое с такой бесцеремонной настойчивостью лезли в ее судьбу, что она просто защищалась. Да и так ли плохо все устроилось? О дальнейшей судьбе этой парочки позаботится локон Афродиты.
Взяв пораженного Валялкина за рукав, Таня повела его за собой, Ванька чтото бормотал, недоуменно оглядываясь на Бейбарсова и Зализину, которые вновь забыли об их присутствии. У Тани, однако, не было сейчас никакого желания чтолибо объяснять. Еще успеется. Так или иначе, а магию локона она задействовала. Условие соблюдено, а ее собственная возможность любить и быть любимой не перечеркнута. Правда, теперь придется обойтись без любовной магии, но это даже и к лучшему. Естественная любовь и натуральные продукты всегда лучше суррогатов.
— Ну вот! — сказала Таня, улыбаясь Ваньке. — Теперь у вас есть шанс, господин Валялкин! Сдается мне, все у нас будет хорошо, если ты не станешь... если мы оба научимся доверять друг другу и не создавать проблем там, где их нет.
Ванька попытался чтото сказать, но она зажала его рот ладонью. Не хватало еще сейчас поссориться. Меньше скажешь — меньше наломаешь дров. Все беды этого мира именно от слов.
— Кстати, сегодня ночью по дороге к Сарданапалу я догадалась, кто подарил мне то платье на выпускной. Ты. Только ты мог чувствовать меня так хорошо. Ты выбрал его и прислал, потратив все свои деньги, а потом вдруг понял, что две картинки — какой ты представлял меня и той, что я стала, — не накладываются. Ты все равно больше любил меня в джинсах и свитере, то есть такой, какая я есть. Так это был ты? Я не ошиблась?
Ванька улыбнулся. Таня поняла, что не ошиблась, и благодарно прижалась к его плечу лбом. Ну и вымахал же он за последний год. Не Бульонов, конечно, но тоже в транспорте не потеряется.
— Доверять друг другу и не создавать проблем! Доверять! — повторила Таня. — Это пока удается тебе хуже, чем жертвовать собой. Но я очень надеюсь, что ты научишься.
Пуппер умиленно наблюдал за ними. Потом подошел и молча соединил их руки. В глазах у него блестели слезы. Прежде чем Таня и Ванька успели чтото сказать, Гурий быстро повернулся и, спотыкаясь, убежал.

* * *

На следующий вечер драконбольное поле вновь наполнилось людьми. Провожали русских магов, которые вотвот должны были улететь в Тибидохс.
Поклеп Поклепыч сосредоточенно заколачивал Милюлю в бочку. На этот раз он собирался везти ее сам, не доверяя джиннам, с которыми непостоянная русалка успела обменяться номерами зудильников. Русалка уже соскучилась по родному заболоченному пруду и гнала волну, прося Поклепа поторопиться.
Великая Зуби и Медузия озабоченно пересчитывали пятикурсников, пытаясь определиться, все ли собрались. Однако ученики все время переходили с места на место и их получалось то больше, чем нужно, то меньше. Положение осложнялось тем, что было много провожающих. Наконец, потеряв терпение, Медузия применила заклинание, заставив всех на минуту замереть ледяными столбами, которые она хладнокровно и сочла. Когда же все оттаяли, у многих немедленно начался насморк.
Тарарах обходил Гоярына, в разных местах касаясь его чешуи. Питекантропа беспокоило, в достаточной ли мере дракон пришел в себя после обездвиживающего и одурительного мячей и готов ли он к перелету.
Гробыня лавировала между Гуней и Шейхом Спирей, кокетничая с обоими так отчаянно, что оба были окончательно сбиты с толку. Все мысли их спутались в морской узел. Зато сама Склепова была довольна. Оба казались ей страшными дураками. Умных мужчин она, впрочем, не переносила, находя их малополезными в хозяйстве и личной жизни. И вообще мысли Склеповой уже занимали Лысая Гора и совместное с Вием телешоу. Ну берегитесь, знаменитые покойники! Гробыня Склепова, девушкасудьба, готова приняться за вас всерьез.
Пипа уже уселась на гимнастическую скамью, На этот раз, вырабатывая характер, она собиралась лететь без страховки. Озабоченный Бульонов топтался рядом, позванивая цепями.
— Пенелопа, ну можно я тебя кандалами прикую? Ну можно? Высоко ведь! — то и дело спрашивал он.
— Отстань, маньяк! — с хохотом отвечала Пипа.
Зализина на часах с кукушкой и Бейбарсов в ступе умчались в Тибидохс еще утром. Им хотелось побродить по побережью. Поклеп принялся было гнать волну, утверждая, что вразброд только коровы ходят на водопой, но Сарданапал неожиданно поддержал их и позволил улететь, чем ужасно изумил завуча.
Сам академик Сарданапал, крайне довольный, тряс в данный момент руку декану Магфорда. Прощались они гораздо теплее, чем приветствовали друг друга при встрече. Должно быть, оба надеялись, что следующая их встреча состоится лет через двадцать, не раньше, а до того они будут обмениваться лишь поздравительными магограммами.
Ягун, измаявшийся от нетерпения, в пятый раз садился на пылесос и слезал с него, чтобы еще раз все проверить. Катя Лоткова привязывала на трубу своего пылесоса амулеты. Ягун от нечего делать хотел было с ней поссориться, но, зная, что это невозможно, вздохнул и только еще раз помирился. Они делали это постоянно: мирились без ссор. Во многих отношениях это было гораздо приятнее.
Таня и Ванька стояли поодаль, у драконьего хвоста. Контрабас лежал в футляре. В суете у Тани не было времени заняться его струнами, и вместе с Ванькой она собиралась лететь в Тибидохс на драконе. По дороге они планировали отстать — дракону вполне мог помешать встречный ветер, чем не убедительная причина, — и пару часов покружить над океаном.
С того места, где они с Ванькой стояли, Тане виден был весь ее курс. Ей захотелось сделать групповую фотографию, но, вопервых, у нее не было фотоаппарата, а, вовторых, магическая фотография вещь особенная, Один какойнибудь зануда, случайно попавший на снимок, будет потом ворчать из рамки несколько десятилетий и окончательно испортит всем настроение. Если, конечно, среди других снявшихся случайно не окажется людоеда.
Вот они стоят на драконбольном поле. Вчерашние однокурсники. Завтра их дороги разбегутся. Но все равно ощущения грусти, глухой тоски не было. Глупо говорить «прощай», потому что встреча всегда может состояться, причем в самый неожиданный момент.
 

<< Глава 12 Оглавление   


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.