Глава 11 - Страдания — физкультура для души

Тепло попрощавшись с дежурно мучившимся Гурием, который помог ей донести контрабас, Таня сразу забыла о нем. Привычным широким шагом переступив порог, она поднялась к себе. Вот и ее комната — первая в жизни комната, которую не надо ни с кем делить. Правда, так будет продолжаться недолго. Магфорд не то место, куда стоит стремиться. Человек может естественно развиваться, мыслить и самосовершенствоваться лишь в родственной ему среде, во всех же остальных случаях он будет либо ловко приспособившейся обезьяной, которой все равно что передразнивать, либо глубоко несчастным существом с занозой ностальгии в сердце.
Все это Таня ощущала, не выражая словами, не подводя логической базы, не возводя между мыслью и поступком словесных препон, но сразу безошибочно зная вывод. Нет, ей надо возвращаться на Буян. И нужно определяться, как жить дальше. В конце концов, магспирантура Тибидохса — это лишь передышка, короткая отсрочка перед прыжком во взрослую — окончательно уже взрослую — жизнь. Таня давно заметила, что, когда находится в нестабильном состоянии духа, сразу начинает протирать свой контрабас. Разумеется, контрабас от этого только выигрывал, хотя Феофил Гроттер и ворчал порой, что чем портить инструмент, возя по нему тряпкой, лучше бы Таня научилась играть.
— Ну сыграй хотя бы простенький прелюд! Хотя бы ноту «до» возьми! Стыдно иметь фамилию Гроттер и не играть ни на одном музыкальном инструменте! — говорил он.
— Дед, ты зануда!
— И ты говоришь это старому человеку, который не дожил до твоего рождения! Куда катится человечество! — ужасался Феофил. — В свое время, чтобы поговорить со своим отцом, мне приходилось записываться к нему на прием.
— Он был такой важный бюрократ?
— Отнюдь нет. Он был кабинетный ученый, известный своими трудами по усовершенствованной очинке гусиных перьев. Но он умел правильно построить свою семью. Впоследствии я попытался повторить это со своим сыном, но твой отец Леопольд отличался просто кошмарной самостоятельностью. Это было хорошо для него, но крайне утомительно для окружающих.
Внезапно Таня перестала протирать инструмент и втянула носом воздух. Чтото встревожило ее. Она огляделась. Футляр, мирно лежащий на покрывале, был окутан золотым облаком. Она откинула накалившуюся крышку. Так вот что это был за запах — запах разогревшейся драконьей кожи. Внутри футляра золотистое свечение было еще ярче, еще напористее. Карман нетерпеливо пульсировал светом. То, что было внутри, требовало не медлить и взять его. Именно это Таня и сделала. Она поняла, что у нее осталось совсем мало времени, чтобы произнести имя. Тричетыре дня, а возможно, и меньше, или она никогда не узнает настоящей любви.
И от того, чье имя она произнесет, будет зависеть вся ее жизнь. Пуппер? Ванька? Ург, которого она никогда не увидит? Бейбарсов?
Внезапно она испытала сильное желание увидеть Ваньку Валялкина — обычного и надежного Ваньку, который один всегда и во всех ситуациях оставался собой. Увидеть независимо от локона — просто потому, что рядом с Ванькой ей всегда было надежнее всего.
Она попыталась связаться с ним по зудильнику, но на поцарапанном блюде высвечивался лишь кусок потолка с люстрой. Таня уже хотела разъединиться, когда на экране возникла физиономия Жоры Жикина. На волосах у Жикина была сеточка. В правой руке какаято мазюкалка, которой он маскировал вскочивший над бровью угорь.
— Чего ты тут зудишь? Я оглох! — капризно сказал Жора.
— Позови Ваньку!
Жикин, кривляясь, поднес руку ко лбу.
— Слушаюсь, ваше сиятельство! Мчуся уже! Разрешите лететь?
— Его что, в номере нет? Зачем ты вообще берешь его зудильник?
— Не переношу громких звуков. Особенно когда звонят не мне, — сказал Жикин и отсоединился.
Таня накинула плащ, заколола еще не просохшие волосы и выскользнула из комнаты. Прикованный в коридоре оборотень дружелюбно зазвенел цепью и заявил, что его скоро освободят, потому что шерсть на носу почти пропала.
— Когда я совсем выздоровлю, поиграем в Красную Шапочку? — предложил он, пуская клейкие пузыристые слюни.
— Обязательно, — сказала Таня, чтобы не расстраивать больного.
Дождь все моросил. Привязчивый, противный. Кажется, он имел намерение зарядить на весь следующий день.
Вскоре Таня была в главном общежитском корпусе Магфорда. Впервые. И нельзя сказать, чтобы он ее впечатлил. Все было очень чисто, очень функционально, очень просторно и... както совсем никак. Для пятизвездочного отеля это было бы в самый раз, а вот от школы волшебства смутно хотелось чегото большего.
Впрочем, ожидания тем и интересны, что пример никогда не сходится с ответом.
В поисках комнаты, где жил Ванька, Таня обратилась к сидящему за конторкой эльфу. Эльф ничего не ответил, продолжая меланхолично жевать. Таня задала вопрос повторно. Эльф сердито посмотрел на нее и на мгновение приоткрыл рот. Таня заметила в зубах у него носок. Поняв, что у него стирка, Таня не стала ему мешать.
Надеясь встретить когонибудь знакомого, она стала подниматься по лестнице. Пролета через два она услышала шум, пошла на голоса и увидела небольшую толпу, человек в восемьдесять. Оглядываясь на белеющие в полумраке лица, Таня потянулась было к двери, но ктото энергично оттащил ее за локоть.
— Спокуха, это я!.. Не ходи туда! Сюда ходи! — услышала она голос Гробыни.
— Привет! Почему не ходи?
— Пипенция наша буянит! — сказала Гробыня.
— А я не слышу.
— Сейчас все услышишь. Ложись! — распорядилась Склепова.
В комнате завизжали. Чтото разбилось. В двери образовалась дыра размером с кулак. Над их головами пронесся тяжелый бронзовый карниз для штор и, ударившись о стену, отрикошетил дальше по коридору.
— Ну Пипа! Смотри, сколько утешальщиков собралось, а ни один не сунется, — сказала Таня.
— Уф! Кажется, затишье! Всетаки интуитивная магия великая вещь! Накапливается, накапливается — а потом — бац! — и спасайся кто может! Как, никто не смог? Ну, я предупреждала! — заметила Гробыня.
— А изза чего она бушует?
— Пуппер на нее внимания не обращает. Ну, это она и раньше знала и смирилась. А сегодня Бульона вроде с кемто в окно видела. Шел с какойто девицей по парку. Вот это был перебор. Последняя капля цианида ухлопала низколетящего мамонта, — сказала Склепова.
Пипа вновь зарыдала. Народ в коридоре предусмотрительно залег. На этот раз новых дыр в двери не появилось, зато стена содрогнулась так, что вместе с ней, казалось, покачнулся весь Магфорд.
— О, уже кроватки полетели! То ли еще будет! — удовлетворенно сказала Склепова и на четвереньках быстро забежала в комнату.
Таня последовала за ней. В комнате царил жуткий хаос. Похоже было, что в ней только что резвились циклопы.
Увидев их, Пипа хотела было еще раз взвизгнуть, но смилостивилась и лишь уткнулась головой в подушку.
— Природа несправедлива к некрасивым женщинам. Некрасивый мужчина может быть талантлив как Лермонтов или напорист как Наполеон — и позволит себе все. Некрасивая же женщина не имеет никаких шансов, — с надрывом заявила Пипа.
Учитывая свойство подушки скрадывать звуки, фразу пришлось повторять дважды. Последние слова прожгли подушку насквозь. Запахло паленым пером. Утешители в коридоре, поднявшиеся было, вновь на всякий случай залегли.
— Жуть как трагично. А кто у нас некрасивыйто? — спросила Склепова.
— Я. Некрасивая толстая дуууура! — сказала Пипа.
Потолок дал длинную трещину.
— Насчет толстая — не толстая и дура — не дура — это ты уже с доктором говори. Здесь я не специалист. А про некрасивая — тут сильно не парься. У тебя главное есть — шарм! — лениво сказала Склепова.
— Шарм? А чего тогда Бульонов потащился с этой? — крикнула Пипа.
— С этой — это с кем? — спросила Гробыня.
— Не знаю с кем. Но я видела собственными глазами!
— Вот это и плохо. Онито как раз и врут чаще всего.
— Погоди, а эта девица, с которой был Бульонов?.. Как она выглядела? — спросила Таня с недоверием.
Если Бульонов, по ее мнению, и воплощал какоето качество, то это качество было — патологическая верность.
— Симпатичная. Волосы светлые, длинные.
— А лицо?
— Лица я не видела! Оно было завешено какойто жуткой тряпкой — только щели для глаз! О, гадина, все предусмотрела, чтобы ее не узнали! Вероломный Бульон! Я убью тебя! А еще говорил, что увлекся метанием ножей! А сам под ручку эту фифу и нырк с ней в парк! — завопила Пипа.
От ее визга погнулся флюгер на крыше пристройки, в которой располагался деканат. Кровати в комнате подбросило на полметра, завертело и с грохотом опустило на пол. Несмотря на то что вокруг бушевал ураган, Таня неожиданно расхохоталась.
Удивленная Пипа перестала рыдать и с негодованием уставилась на нее:
— Гроттерша, чего ты ржешь как ненормальная? Тебя ножкой кровати по голове зацепило?
— Твоя коварная соперница был малоазиатский карликовый тролль, — едва выговорила сквозь смех Таня.
— Ктокто? Что за бред?
— Еще его называют «тролльгорбун». Ты смотрела издали и не разглядела горба. Ростом малоазиатские карликовые тролли с человека. Волосы у них роскошные. А лица они завешивают, чтобы людей не пугать. Ножи и кинжалы они метают прекрасно.
Пипа последний раз всхлипнула. По инерции. Хрупкое женское счастье вновь стало железобетонным.
— Но как ты догадалась?
— Когда ты упомянула про метание ножей. Они потому коварно скрылись в зарослях, что в Магфорде нельзя метать ножи в парке. Дриады сразу начинают крошить батон.

* * *

Уточнив у Склеповой, в какой комнате живут юноши, Таня поднялась еще на этаж. Навстречу ей, поклонившись, прошли два англичанина. Они о чемто говорили, но, заметив Таню, замолчали и посторонились, хотя места на лестнице было столько, что разошлись бы и два слона. Один из англичан был Прун, телохранитель Гурия, второго Таня видела впервые.
Она повернула налево и оказалась у начала узкого коридора со множеством портретов и литографий на стенах. Она прошла мимо двух комнат и, услышав из третьей русскую речь, поняла, что ей сюда.
Таня хотела толкнуть дверь и войти, чтобы окончательно убедиться, что Ваньки в комнате нет, как вдруг услышала голоса. На этот раз они доносились не из комнаты, а из небольшого холла прямо по коридору. Беседовали двое. Один голос она узнала сразу: Бейбарсов. Второй голос принадлежал девушке. Тане трудно было определить пока, кому именно, хотя она, безусловно, ее знала.
Таня застыла. Она даже не задумывалась о том, подслушивает или нет. Она не подкрадывалась, не прижималась к стене, не произносила заклинания невидимости, а просто неподвижно стояла, пока коридор услужливо доносил до ее слуха чужой разговор.
— Ты думаешь о ней? — спрашивала Бейбарсова девушка.
— Нет.
Девушка тихо засмеялась:
— Так я тебе и поверила. Ты забыл: мы можем легко обмануть чужих , но своих  мы обмануть не можем. Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь сам себя.
— Это нелогично. Лучше, чем я, меня никто не знает. Ты ошибаешься, — упрямо отвечал Бейбарсов.
— Я никогда не ошибаюсь. Даже не знай я формулы магического проникновения, мне было бы достаточно один раз заглянуть в твои глаза, — заспорила его собеседница.
— Ну знаешь и знаешь... Тебето что за дело? — сказал Бейбарсов.
Голос его звучал устало. Обычный человеческий голос, без стальных нот и вечной иронии, с которой он разговаривал с Таней. Она и узнавала, и не узнавала его одновременно. Это была та часть Бейбарсова, которую она пока не знала.
По какойто интонации, по особому мягкому проглатыванию окончаний слов и закруглению предложений Таня внезапно поняла, кто собеседник Бейбарсова. Жанна Аббатикова, третья из некромагов, та самая Жанна, чей странный взгляд она порой ловила на себе.
— Ты все еще рисуешь то, что рисовал тогда? Не надоело? Одно и то же лицо... Была бы хоть красавица, а то... — не без зависти продолжала Аббатикова.
— Откуда ты знаешь, что именно я рисовал? Я никому не показывал.
— Не так уж сложно догадаться, когда один рисунок повторяют сотни раз, начиная с двенадцати лет. Даже если при этом вечно прижимают бумагу к груди, защищают папку сдвоенным проклятьем и накладывают на веревочки папки змеиные заклинания, — не без ехидства заявила Жанна.
— Но если это известно тебе, значит, знала и хозяйка? — задумчиво протянул Бейбарсов.
— Само собой. Неужели ты думаешь, на свете могло существовать чтото, чего бы она не знала? Однажды я видела, как она листает твою папку. Листает и ухмыляется както поособенному, а твои веревкизмеи обвивают ей пальцы... Ты в этот момент был в лесу. Я ничего не рассказала тебе, потому что... сама не знаю почему.
— Но почему она мне не запретила? Мы же столько раз слышали, что нам нельзя любить . Того, кто полюбит, ждет смерть. Сколько раз она это повторяла! А тут ей все было известно и... молчание... Она не убила меня, — растерянно сказал Бейбарсов.
— Старта была умна. Возможно, ей была не нужна твоя смерть, а может, существовали иные причины. Когда она листала твою папку, мне чудилось, старуха довольна.
— Довольна? Я никогда не видел ее довольной. Разве что умирал ктото из старых ее врагов, и она вычеркивала его имя в толстой книге, — заметил Глеб.
— Да, я тоже это помню. Но ты увильнул от вопроса. Я спросила: рисуешь ли ты то же самое? Только скажи правду, ведь я когдато была привязана к тебе и скрывала это от старухи. Я почувствую, если ты солжешь.
Бейбарсов помедлил.
— Да. Если это можно назвать рисованием. Рука перестает повиноваться мне. Она скользит по бумаге, как чужая. И опять у меня навязчиво получается одно и то же лицо.
— Ее? Тани Гроттер? — неприязненно спросила Аббатикова.
Снова длинная пауза. Таня испуганно ждала ответа, но, когда ответ прозвучал, он был совсем не таким, как тот, что сложился у нее в сознании.
— Да. Лицо ее. Но это не она, — сказал Бейбарсов.
Услышав за спиной какойто звук, Таня оглянулась. К ней быстро, размахивая при ходьбе руками, шел Ванька и уже открывал рот, чтобы крикнуть чтото приветственное. Таня поспешно кинулась ему навстречу и быстро утянула его из коридора на лестницу. Она опасалась, что Ванька ее окликнет и некромаги догадаются, что она стала случайной свидетельницей их разговора.
— Что с тобой? Ты вся дрожишь! — удивленно сказал Ванька.
— Я простудилась, — соврала Таня на автомате. Ванька с беспокойством коснулся ее лба широкой ладонью.
— С ума сошла? Вотвот же матч! А лоб и правда горячий... А все эти тренировки под дождем, будь они неладны! — сказал он.
Таня терпеливо улыбнулась ему. Милыймилый, заботливый Ванька, какой же ты всетаки чайник! Мысли ее, оставив Ваньку, вернулись в недавнее прошлое.
«Аббатикова... Она сама признает, что была увлечена Глебом. Да и меня, похоже, она не слишком любит...» — вспомнила Таня с тревогой. Язык у нее точно драконьим пламенем обожгло. Глаза заслезились. Она вспомнила раскаленную ложку Шурасика для снятия сглазов и роковых проклятий. А уж не она ли, Аббатикова, тогда постаралась? О, Древнир! Как же все это надоело! Она начинает вязнуть в этих мелких противных дрязгах, в быту и сплетнях! И это сейчас, хотя столько лет была инстинктивно выше этого.
— Слухам можно верить, можно не верить. Одного нельзя делать — опровергать, — услышала она голос Ваньки, пробившийся к ней словно сквозь туман.
К чему это он сказал?
 

<< Глава 10 Оглавление    Глава 12 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.