Глава 10 - Вот такой вот Мракфорд

Потянулись дни подготовки к матчу невидимки — сборная мира. Тренировки были трехразовыми: утром, днем и вечером. Утром отрабатывались элементы высшего пилотажа, днем — слаженная работа парами и заговоренный пас, вечером же проходил тренировочный матч. Однако в отличие от Соловья, выпускавшего на поле молодых драконов, тренер невидимок использовал КенгКинга и Тефтелета, дракона бабаев, которого те одолжили ему с какойто подозрительной сговорчивостью.
«Я бы так не поступал... Не мое, конечно, это дело, но не поступал бы!» — сурово говорил Соловей О. Разбойник.
К мнению русского тренера, однако, никто не прислушивался. И, перестав давать советы чванливому англичанину, выслушивавшему их с лицом, перекошенным и застывшим, как после зубной заморозки, Соловей ограничился тем, что наблюдал за тренировками с трибун. При этом садился обычно подальше, чтобы Таня и Ягун не отвлекались, постоянно оглядываясь на него по старой привычке.
Во время учебных матчей команда играла против дублирующего состава сборной невидимок, в котором были и Ягун с Бейбарсовым. Когда же дублирующий состав тренировался по своей программе, основной состав невидимок — тот, где были Пуппер, ОФеяЛиЯ, Кэрилин Курло, капитан Глинт и другие — сражался против команды легионеров. Командой легионеров считались: Таня, пламядышащий джинн Фарух, обладающий мощью армейского огнемета, оборотень Эмилио Тобуш и длиннорукий мрачный бабай НуттоГнутто. Даже смотреть на НуттоГнутто и то было жутко. Он был приземистый, весь поросший густой шерстью, седой на груди и боках, с колючей щетиной и такими массивными надбровными дугами, что его головой, казалось, можно просаживай стены. Маленькие глазки смотрели не то чтобы недоброжелательно, но както очень деловито. Примерно так повар смотрит на говяжью вырезку. Зубы у НуттоГнутто тоже были самые бабайские — широкие, желтоватые, но очень крепкие, они наверно, могли перекусить любую кость.
«Такими зубами кашку кушать грех!» — заметил както Ягун. Впрочем, НуттоГнутто этого и не делал. Днем он вообще ничего не ел, а ночью отправлялся в злачные кварталы и возвращался утром сытым. Глеб Бейбарсов посматривал на НуттоГнутто понимающе и на всякий случай никогда не расставался с тросточкой. НуттоГнутто гнусно ухмылялся и кланялся Бейбарсову. Можно было подумать, что эти двое видят друг друга насквозь.
Зато в игре бабай был очень хорош. Порой Тане казалось, что НуттоГнутто — самое полезное приобретение команды невидимок. Куда бы она ни метнула мяч — всегда на пути у него вырастал хладнокровный бабай на полинявшем коврике, и мяч попадал прямо в его необъятную лапищу.
Первых два или три дня НуттоГнутто относился к Тане странно. Работая с ней в паре, он, казалось, все делал для того, чтобы отправить ее в магпункт. Трижды менял заклинания во время отработки заговоренного паса, а во время пилотажа подрезал так круто, что Таня уходила от столкновения лишь чудом. Один раз она сама было уже поверила, что столкнулась, и даже ощутила удар, но с изумлением обнаружила, что успела отвести руку со смычком в сторону, и, послушавшись ее, контрабас сотворил невероятное.
Драконбольная команда существует по собственным законам, далеким от сентиментальности. Разозлившись, Таня стала платить бабаю той же монетой. Вначале она попыталась сшибить НуттоГнутто с пикирующего коврика заговоренным пасом, применив так называемый метод честного заклинания. Метод этот заключался в том, что заклинание произносилось громко и четко. Противник начинал подозревать подвох, считая, что имеет дело с какимто изощренным коварством, торопливо искал ключ и... оказывался на песочке. Метод честного заклинания обычно использовался и успешно действовал против самых опытных противников. Однако НуттоГнутто не попался. Он использовал какойто хитрый отвод, заставивший мяч замедлиться и зависнуть в воздухе на несколько лишних секунд. Затем он атаковал мяч фантомной рукой, заставив заклинание сработать вхолостую, не причинив вреда, и лишь затем хладнокровно сгреб его.
«На заговоренных пасах здесь ловить нечего... Что ж, проверим его на вшивость в пилотаже!» — подумала Таня и стала дожидаться подходящего момента.
Во время маневров она спикировала на НуттоГнутто сверху, заставив его поверить, что будет столкновение, и уйти вниз. В ту же секунду Таня, ожидавшая этого, заложила стремительный вираж и пронеслась так близко, что ударила НуттоГнутто порывом воздуха.
Бабай чудом удержался на коврике, и то лишь потому, что успел вцепиться в кисть. Коекак восстановив равновесие, НуттоГнутто помчался на Таню, словно для лобового тарана, но в последний момент круто затормозил и помахал ей рукой. Таня поняла, что испытание закончено. НуттоГнутто признал ее равной себе. Теперь они были друзья и союзники. Во всяком случае, пока бабай не проголодается.
— О, эти русские! В одиночку наброситься на такого огромного, такого чудовищно волосатого бабая! — картавя, сказала Кэрилин Курло.
— Если уж ты сама заговорила о русских... Как там твой Демьян Горьянов? — вкрадчиво вмешалась ОФеяЛиЯ.
— Он просто лапочка! Я его обожаю! А какой талантище! Только он способен сглазить через зудильник! — расцветая улыбкой, похвалилась Кэрилин.
Тяжелые однообразные тренировки страшно изматывали, и вечером Таня нередко ощущала себя так, словно ее прокрутили через мясорубку, затем наскоро слепили в человекоподобный пельмень, нахлобучили шапку и сказали: «Иди гуляй! Теперь можешь пожить немного для себя!»
Часто ей хотелось, чтобы рядом оказался Ванька — привычный, милый Ванька, который не отходил от нее все пять тибидохских лет. Но Ванька как в воду канул. Последнюю неделю он вообще не появлялся на горизонте, и только отдаленно до Тани долетали слухи, что Ваньку вконец достала Зализина, просто прилипла к нему, от всех охраняет и даже будто бы на торжественном обеде ухитрилась швырнуть чашкой в самую добрую тетю.
Зато Бейбарсов всегда оказывался поблизости. Правда, совсем не на пользу себе. С Бейбарсовым Тане приходилось все время напрягаться и быть настороже. Его вечно тянуло на авантюры, адреналин, ночные перелеты и кости. Пару раз он порывался показать Тане замурованных в стены покойников, которых случайно обнаружил. Однако сейчас Таня была слишком вымотана, чтобы оценить по достоинству весь этот экстремальный джентльменский набор.
Забытый локон Афродиты лежал в одном из отделений футляра. Порой Таня доставала его и, глядя на него, думала: «Не до тебя сейчас!» Локон тускнел, терял цвет. Золото начинало отливать банальной рыжиной.
«Что ты тут лежишь? Ждешь, пока я произнесу имя? То самое, единственное? А если не произнесу, никогда не смогу никого полюбить?» — думала Таня, вспоминая слова Абдуллы.
Однако сейчас эта мысль ее нисколько не огорчала, была фоновой и, пожалуй, даже приятной. Какая тут любовь? Все ее мысли были теперь о драконболе. Таню ужасно раздражало, что тренер невидимок требовал от них парной и групповой игры, строго пресекая всякую индивидуальную работу и самостоятельный прорыв к дракону.
— Вы не есть в Россия, где один в поле воин! Здесь ви должны сражаться в грюппа! — кричал он, плюясь кислой слюной.
Тане это казалось ужасно глупым, однако o6ъяснять тренеру, что капитан Глинт тормозит и лезет принимать пас с подветренной стороны и вообще ситуация на поле меняется мгновенно, не пыталась. К тому же обвинять коголибо в плохой игре было не в ее правилах. Лучше уж самой оказаться виноватой. Существовал и другой неприятный момент. Таню, когда она задумывалась, по какому принципу игроки разбиты на боевые двойки и четверки, преследовала мысль, что легионеры находятся на самых неудачных местах. Казалось, их специально ставят там, чтобы они только и делали, что перехватывали вражеских атакующих и отдавали пас, все же важные мячи были бы забиты исключительно магфордцами. Именно поэтому на них и начинали орать, едва она, НуттоГнутто, джинн Фарух или Эмилио Тобуш пытались высунуться и пробиться к дракону.
Нередко она ловила насмешливый взгляд НуттоГнутто, направленный на тренера, и понимала, что тот разделяет ее мысли.
Вечером сил хватало только на то, чтобы дотащиться до дома и попытаться перенести ногу через порог, под которым терпеливо поджидал своего часа милейший Даунс Паркинсон. Для полноты скелета ему всегото и нужны были, что ее голова и нога, но проблема в том, что они не надоели еще самой Тане.
Ягуну тренировки по английской системе тоже не нравились, как не нравилось и то, что его затолкали в дублирующий состав. Он был не в духе и то и дело вспоминал какогото «нифигаса». Любознательные английские журналисты заносили это слово в свои записные книжки, а один в своей статье даже возвел неведомого Нифигаса в ранг славянского божества, к которому потомки скифов обращаются в часы уныния.
Единственное, что развлекало Ягуна, был находящийся в Магфорде, недалеко от поля, толковый магазин полетного спортснаряжения. Чего тут только не было! Метлы, коврики, крылатые сандалии, реактивные гвоздодеры внимания Ягуна не удостаивались. Но пылесосы, пылесосы! Долгие часы он проводил у витрины.
— Ты только взгляни! Разве не красавец? — сказал он както Ваньке, насильно затащив его с собой в магвазин. — «Девятьсот десятая» модель, три мусоросборника, два дополнительных выхлопа, хромированная труба, внизу — шесть сопел для вертикального взлета! Тефлоновое покрытие от драконьего пламени! Стальные стремена! Не пылесос — ракета! А ведь наверняка есть еще магические навороты! Видишь ту резьбу на ободе? Она блокирует запуки.
— А ты на цену посмотри! Если продать нас с тобой на органы магам вуду и еще чутьчуть добавить — будет как раз то, что надо, — заметил Ванька.
— При чем здесь цена? Уж и помечтать нельзя! — обиделся Ягун. — Скучный ты, маечник, без полета! Себя грузишь, Таньку грузишь! Человек должен стремиться к прекрасному, к вечному!
— Это пылесосто вечное? — хмыкнул Ванька. — Мне както больше живые магические существа нравятся. И не магические тоже. Вепри, единороги, грифоны... Смотрю иногда, как летит Пегас, и легко мне, хорошо, приятно...
— Хехе! — сказал Ягун.
— Чего ты ржешь?
— Да так. Я тут подумал: хорошо, что Склеповой нету рядом. Она бы ляпнула чтонибудь в духе: здорово, когда человеку так мало нужно, чтобы ему было приятно... Кстати, как там Склепша?
—А ты не знаешь? — удивился Ванька.
—Неа. Уже с неделю мало кого вижу. Разве что Таньку и Бейбарсова, да вот сейчас тебя. Тренировки совсем заели! Днем если и вырвешься на часок, так вас все равно в корпусе нету. Не желаете вы, понимаешь ли, сидеть в комнатах и ждать, пока я осчастливлю вас визитом. Вот и бегаешь сюда, перед витриной торчишь... — вздохнул Ягун. — Так что там с нашими?
— Ну, Склепова, как всегда, хороводит. Вообще непонятно, когда спит. В шесть утра она уже на ногах, без пяти шесть еще на ногах... Гломова всюду за собой таскает, но Глом уже спекся. На людей рычит, срывается и мечтает забиться в угол с банкой пива, чтобы все от него отстали, — сказал Ванька.
— А другие?
— Шурасик целые дни со своим английским профессором проводит. Только, знаешь, в последнее время я не понимаю, кто из них профессор, а кто ученик. Свеколт тоже все время с ними. То ли они ее изучают, то ли она их. В общем, великое магическое трио.
— А СемьПеньДыр?
— Этот с какимито жучками местными сошелся. Бегает, комбинирует, меняет все, что угодно, на кто что даст. В общем, семьпеньдырит...
— ШитоКрыто?
— За Риткой ухлестывал такой длинный, унылый. Передние зубы как у кролика, и челочка на лоб. Вроде даже лорд какойто. Чуть ли не Фаунтлерой.
— А почему в прошедшем времени?
— Ты же знаешь Риткин характер? Слово за слово, запук за запуком... В общем, лорду предстоит немного отдохнуть в магпункте. Ритка его навещает с вареньем, извиняется.
— А что она с ним сделала?
— Самого заклинания я не слышал, но говорят, она добавила: «Чтоб ты корни пустил!» Лорд послушался и пустил. Жуть! Это надо видеть.
— А срезать их нельзя? Ну, снять заклятие?
— Сразу, говорят, нельзя. Нужно, чтобы корни обратно втянулись, иначе кирдык лорду. Корнито его собственное тело пустило. Там всякие сосуды, ну и так далее, — сообщил Ванька.
Ягун понимающе кивнул.
— С Риткой ясно. А Тузиков? Жикин?
— Ну, Тузиков — тот послушно на все экскурсии ходит. Ничего не понимает поанглийски, но ходит. Сможет потом рассказывать: в Англии был, то видел, се видел... А Жорик как обычно... На свидания бегает. Поклонницы у него, одна даже серьезная. Красивая такая девушка, из Франции, кажется. Постоянно вместе их вижу.
— Классно, я за него рад! — сказал Ягун.
— Все за него рады. Только у девушки проблемы. Ее при рождении фея одна прокляла. Она в девять вечера в цаплю превращается и так до девяти утра. Такие дела!
— Малютка Клоппик как?
— Клопствует помаленьку. Со мной днем ходит или в карты с кемнибудь из местных режется. Цирк! У парня молочные зубы выпадают, а с ним ни один здешний вышибала не связывается. Видать, в глазках есть чтото такое.
— Он еще в Тибидохсе такой был. Шепнет чтонибудь, а дальше как в дурацкой сказочке: «Пап, я нечаянно поломал твой танк!» — хмыкнул Ягун.
— Да, Клоппик — уникум. Помнишь профессора Клоппа с его крысиными жилетками? И вдруг бац — младенец! Хотя я бы, наверное, тоже так согласился. Состариться, чтобы начать жизнь заново.
— Угу. Только не оченьто он рад был поначалу. Знаниято пришлось заново получать. И по ушам тоже... Хм... Про кого еще не спросил... Зализина как? — нахально, подмигивая, полюбопытствовал Ягун.
Ванька побагровел и сгреб Ягунa за ворот.
— Всевсевсе! Сорри за оффтоп! Вопросов больше не имею! Твой нездоровый энтузиазм свидетельствует, что Зализина в добром здравии! — примирительно заявил играющий комментатор.
Ванька отпустил его ворот и задумался.
— Ты давно Танькуто не видел? — проницательно спросил Ягун.
— Вчера видел... позавчера... сегодня... Каждый день.
— Странно. А она говорила, что не видела тебя уже давно.
— Я смотрю на нее во время тренировок, издали... Не думаю, что там, в небе, у нее есть время вглядываться в крошечные фигурки на трибунах.
Ягун, прищурившись, посмотрел на него:
— Хм... Такие, значит, дела? И ты согласен быть крошечной фигуркой на трибуне?
— Нет. Но я не согласен стоять в очереди и ждать, пока мне достанется очередная улыбка. Я думаю, она сама должна определиться, кто ей нужен: я, Пуппер, Крушискелетов. Кто?
— А может, ей просто нужно, чтобы ее оставили в покое и перестали на нее давить? — поинтересовался Ягун.
— Ты что, серьезно?
— Угу. Но оставить в покое не означает перестать видеться и издали наблюдать в бинокль, как она садится на пылебас... тьфу ты... ну ты понял, о чем я. Подходи к ней почаще, помогай ей, она жутко устает. Не позволяй Пинайкошкину перехватывать инициативу. Но и не заставляй Таньку прямо сейчас чтото решать: или я, или накройся все медным тазом. На уставшего человека не взваливают ящик с гирями.
— Значит, мне не стоит избегать Тани?
— Ни в коем случае. Женщины как кошки. Долго оставаться без хозяина они не могут. Но и с хозяином долго не могут. Вечно у них всякие метания. Так что лучше быть рядом. Спокойно, уверенно, не дергаться, не обижаться, не пугать, не вставать в позу, жить своей жизнью. И все будет типтоп, — обнадежил его Ягун.
— А обиды? Нельзя находиться рядом с человеком, который то и дело делает тебе больно.
— Тут с обидами такая штука получается... Ей больно — она обижает тебя. Тебе больно — ты обижаешь ее. Ей еще больнее — она снова обижает тебя. Ктото должен первым остановиться, принять удар и не ответить, или — тупик. А кто прав — кто виноват, в данной ситуации не имеет значения. Это проблемы не решает... Ну все, давай выбираться отсюда! Меня Лоткова ждет!
Ягун в последний раз печально посмотрел на пылесос в витрине и, сказав пылесосу: «Дружок, не скучай без папочки! Все равно тебя больше никто не оценит!», покинул магвазинчик. Ванька последовал за ним.
Оказавшись на улице, играющий задумчиво посмотрел на темнеющее вечернее небо. На землю ложился туман. Он выползал откудато клочьями, перекатываясь, как слежавшаяся вата.
— А всетаки у нас на Буяне лучше. Здесь все какоето нереальное, точно игрушечное. И чисто, и прилично, и травка из земли торчит, все как у людей, а не то!.. И почему Шурасик решил тут остаться, вот уж чего не понимаю, того не понимаю? — сказал Ягун и со словами «Привет, старик!» стал заводить свой пылесос.
Ванька слышал, как, взлетая, Ягун ворчал и беседовал со своей мощной машиной.
— С хорошим пылесосом и поговорить приятно! — заметил Ванька.
Некоторое время он постоял в задумчивости, а затем тряхнул головой и решительно направился в сторону драконьих ангаров. Это был самый короткий путь к дому, где жила Таня.

* * *

К тренеру невидимок Айзеку Шмыглингу подбежала бледная немочь из деканата. Это было существо туманного пола и зыбких очертаний, придавленное непомерной административной работой.
Айзек был занят. Он распекал Кэрилин Курло за то, что она зыркнула куда не надо и отправила в нокаут капитана Глинта, который неудачно вякнул про ее прическу. Кэрилин стояла перед взбешенным тренером, притворялась, что ей совестно, и кусала губы, сдерживая смех. Вокруг пылали скамьи, спекался песок и рушились гостевые трибуны. Айзек отмахнулся было от немочи, но она была настойчива и прыгала вокруг, чтото бормоча. И Шмыглинг наконец услышал.
Таня, наблюдавшая за всем этим сверху, с удивлением обнаружила, что тренер всплеснул руками, закружился на месте, а затем кинулся душить бледную немочь. Нежить, ожидавшая, видно, такого поворота, с готовностью высунула язык и симулировала обморок.
Таня набрала высоту. Теперь она кружила на контрабасе так высоко над полем, что и Шмыглинг, и прыгавшие вокруг него в панике ангарные джинны, и даже сама бледная немочь казались ей сверху не крупнее жуков. К ней на ревущем пылесосе подлетел Ягун. Это было очень кстати. Как все телепаты, Ягун был в курсе абсолютно всего, что его непосредственно не касалось, и ровно половины того, что его касалось.
— Чего они забегали? — спросила Таня.
— Откуда я знаю, дитя мое? — сказал Ягун, глядя на нее невинными глазами.
— ЯГУН!
— Да не знаю я!
— ЯГУУН, сглажу!
— Ну ладно, раз уж начались такие наезды! Немочь сказала тренеру, что матч со сборной мира перенесли. Он должен был состояться через шесть недель, а состоится через неделю! В деканате не понимают, как такое могло произойти. Скорее всего, самая добрая тетя надавила на Бессмертника Кощеева, тот надавил на остальных членов спорткомитета — и вот оно, единственно мудрое решение!
— Но зачем она это сдела?.. — с негодованием начала было Таня и осеклась.
На глаза ей попался пролетавший мимо Пуппер. Он был на новой, почти двухметровой метле, позволявшей развивать умопомрачительную скорость.
— Привет, Tatjana! — крикнул Гурий в седьмой раз за сегодняшний день.
Лицо Пуппера было счастливым до блаженности. Таня подумала, что Джейн Петушкофф, наблюдавшая за ними с гостевых трибун, с трудом сдерживается, чтобы не шарахнуть жениха боевой искрой.
Таня с некоторым напряжением улыбнулась Гурию и помахала рукой. Ей все стало понятно.
— Дурацких вопросов больше не задаю, — сказала она Ягуну. — Значит, матч через неделю?
— Да. Эту последнюю неделю нас ожидают такие тренировки, что нам будет о чем вспомнить на склоне маразма. О, вот уже начинается!
— Что начинается? Склон маразма?
— Типа того.
Они увидели, что Айзек Шмыглинг, перестав бестолково бегать, вскинул руки и замахал ими, созывая команду. Драконболисты стали снижаться, направляясь к тренеру. Таня поймала взгляд НуттоГнутто. Пролетая мимо, тот улыбнулся ей краем рта. Похоже, мудрый бабай все уже знал.
— Эх, мне бы так играть, как он, — шепнула Таня Ягуну, когда НуттоГнутто промчался.
— Возможно, со временем, — утешил ее Ягун.
— Сомневаюсь, что у меня так много времени Знаешь, сколько ему лет?
— Тысячи две, не меньше. А то и три!
— Вот и я о том же. И из них больше половины он играет в драконбол.
— Зато ты Танька Леопольдовна, — сказал Ягун.
Таня задумчиво кивнула:
— Такто оно так, но к моему отчеству еще надо привыкнуть...
— Ничего. Быть Гурий Пупперовичем тоже не сахар. Да и Ягунычей дразнить стопудово будут. А вот Иванычи и Ивановны... хм... пожалуй, только к ним и не придерешься, — заверит ее играющий комментатор.
Когда Таня и Ягун опустились на поле, рядом с подпрыгивающим от раздражения Айзеком Шмыглингом уже собрались вся команда. Шмыглинг о чемто оживленно разглагольствовал, но Таня особенно не прислушивалась. Она и так уже знала суть из рассказа Ягуна. Заметив на трибунах маленькую фигурку Соловья О. Разбойника, она осторожно опустила контрабас на одну из пустых скамей и, оглянувшись на Шмыглинга, скрытого от нее множеством широких спин, незаметно перебежала к Соловью.
— Здравствуйте! Ну не смешно ли, что к собственному тренеру приходится прокрадываться? — сказала она.
— Привет, Тань! Мне, представь, совсем не смешно! — сердито сказал Соловей.
Маленький, нахохлившийся, он, как показалось Тане, был похож на больную птицу. Да, нелегко давалось ему существование в Магфорде. Гордый тренер не раз планировал улететь на Буян, но как улетишь, когда вся твоя команда здесь?
— Матч со сборной мира через неделю, — сказала Таня.
— В следующий четверг, да, — кивнул Соловей.
— И у кого больше шансов: у нас или у сборной мира?
— Сложный вопрос. Уровень мастерства выше у них, тут сомнений нет. В сборную мира отбирались лучшие из лучших. С другой стороны, у них нет такой сыгранности, как у команды Магфорда, поскольку собираются они только на месяц в год. Невидимки же знают друг друга давно. Это крепкая и сыгранная команда. Легионеры же, как я понимаю замысел Шмыглинга, лишь заменяют слабых игроков невидимок и укрепляют тылы.
Соловей поморщился.
— Разве это плохо? — спросила Таня.
— Ты сама отлично знаешь, что да. Я бы поступил подругому. Я бы не держал вас на подтанцовках и позволил проявить больше инициативы. Это сделало бы рисунок игры более разнообразным. А так он очень предсказуем. Сборная мира наверняка давно его просчитала... Но старина Айзек не психолог. Не думаю, что НуттоГнутто станет отсиживаться за спинами таких дуболомов, как капитан Глинт... Я слежу за игрой этого бабая последние четыреста лет. Он чудовищно нравен. Да и остальные легионеры далеко не паиньки... Они только и ждут матча, чтобы показать себя! Взгляника!
Устав кричать на команду, Айзек Шмыглинг вздохнул и, вытащив сигару, принялся рыскать по карманам в поисках зажигалки. Узкая, как стилет, струя огня лизнула кончик сигары, едва не зацепив нос тренера. Сигара мигом прогорела до середины. Джинн Фарух вежливо улыбнулся и застенчиво выдохнул дым.

* * *

После известия о переносе времени встречи ежедневные тренировочные матчи стали гораздо продолжительнее. Сразу после обеда драконюхи выпускали Тефтелета и КенгКинга. Выползая из ангаров, драконы щурились на солнце и ревели, выдыхая густой застоявшийся дым. Им вызывающе откликался Гоярын. Русского дракона так ни разу и не выпустили из ангара после прибытия в Магфорд. Даже обязательные полеты, необходимые для драконьих крыльев, были отменены по требованию того же Шмыглинга, заявившего, что поле требуется ему круглосуточно. Летать же над Магфордом запретил перепуганный декан, до сих пор не забывший, как у него в кабинете сто семнадцать лет назад взорвалась подброшенная нерадивыми учениками саламандра.
При первом же свистке арбитра — апатичного плешивого джинна на полосатом пылесосе — Тефтелет сразу взлетал и занимал место в правом углу поля. Немного погодя взлетал и более грузный КенгКинг.
— Тефтелет есть замечательный дрякон! Я никогда не видеть такой олимпийский спокойствий! Он работать хорошо, рьовно, без гнефф. Он послющен любой команд. Я не понималь, почему ваш глюпый Соловей отговариваль меня. Соловей стар, Танья! Он растеряль свой нух, — както заявил Тане Шмыглинг, довольно поглаживая живот.
Таня благоразумно промолчала, хотя у нее было свое мнение, кто на самом деле растерял нюх, а заодно и последние мозги.
И вот, буквально за день до матча, грянула гроза. Случилось все примерно в середине тренировочной игры. Момента, когда Тефтелет бросился на КенгКинга, никто не заметил. Все произошло внезапно. Таня как раз выполняла двойную бочку, обыгрывая Пуппера, который улыбался ей во всю свою зубную поликлинику, когда услышала шум и крики.
Когда Таня вышла из бочки, оба дракона были уже на песке. Ничего не понимающий, ревущий от боли КенгКинг — снизу, а вцепившийся ему в шею Тефтелет — сверху.
Вокруг драконов, рискуя попасть под пламя, прыгали ангарные джинны и тренер Шмыглинг.
— Сделайль же чтонибудь! — визжал он. — Что вы тут носитесь, как полосатый ос? Он же его растерзайль в мелкую клочь!
— Так ведь эта... драконы жа, не ящерицы! Разве ж их за хвосты растащишь? Вот сейчас один другого прикончит, так и сам чудесненько отпустит! Мертвечинкуто они не уважают! — резонно отвечали ему джинны.
Айзек Шмыглинг схватился за голову. У него на глазах бронированная трехтонная туша целеустремленно убивала его дракона, а он ничего не мог сделать, кроме как колотить ее палкой по чешуе. Что скажет декан? Остаться без дракона перед решающим матчем!
Глаза КенгКинга начинали уже гаснуть, когда ктото негромко кашлянул у Шмыглинга за спиной. Тренер невидимок с раздражением обернулся. В паре метров от него стоял Соловей О. Разбойник. Маленький, одноглазый, подволакивающий ногу.
— Пакта серванда сунт ! — произнес он негромко.
И эти тихие слова сотворили чудо. Тефтелет неохотно разжал пасть и поднял голову. Зубы и морда у него были в крови.
— Что вы ему сказаль? — изумленно воскликнул Айзек.
— Передал привет от всех болванов мира. И от вас лично.
— ЧТО??? — взвыл Шмыглинг.
— Свои возражения выскажете потом. Пока займитесь вашим драконом! Ему нужна помощь! — сказал Соловей.
Тренер невидимок метнулся к КенгКингу. Из шеи у него был вырван большой кусок мяса. Артерии, похоже, не были затронуты, но все равно, стоило КенгКингу попытаться повернуть голову, из раны начинала хлестать кровь. Но и это еще не все. При падении КенгКинг сломал крыло. Вокруг покалеченного дракона суетливо бегали ангарные джинны.
Другие джинны поспешно заманивали в ангар Тефтелета.
Соловей подошел к КенгКингу, потрогал ноздри, посмотрел на рану и цокнул языком.
— Жить будет. Летать тоже будет. Со временем. От забора до кормушки, — сказал он со знанием дела.
— Как ви можиль говориль такое? Послезавтра матч! Он должиль драться! Должиль быть нашими воротами!
— Боюсь, он уже ничего никому не должен! — спокойно отвечал Соловей.
Он повернулся и, прихрамывая, пошел с поля. Шмыглинг догнал его и схватил за руку.
— Но почемуль? Почемуль? Ненавижу этот проклятый Тефгелет! Ктото его сглазиль, прокляль! Это все подлий зависть! Я ненавидеть фсех! Фсех!
Тренер невидимок бессильно погрозил кулаком ангару, в который заталкивали дракона бабаев.
— Клянусь стрелой, которая когдато сделала меня кривым, это не зависть, а ваша глупость, — сказал Соловей.
— Мой глупость! Докажиль это! Не просто болталь, а докажиль! — вскипел Айзек.
— Какой сегодня лунный день? — спросил Соловей.
— А я откуда зналь, какой? Чего вы ко мне присталь со своей Луной?
— Вынужден вас разочаровать. Личной Луны у меня нет. Сегодня семнадцатый день Луны. В этот день драконов, если они родом из Индии или с Ближнего Востока, никогда не выставляют на матч. Тренер высшей лиги должен это помнить, если он на своем месте.
Шмыглинг застыл как статуя.
— Ааа! Проклятье! Я забыль! Почему вы мне раньше не сказаль?
— Советы дают тем, кто в них нуждается и кто готов их выслушивать, не унижая достоинства советчика, — холодно ответил Соловей, снова собираясь уйти.
Однако Айзек Шмыглинг вцепился в него как клещ.
— Дракон... Мы в тупик! Нам нужиль новый дракон для невидимка! Ви будете продаль нам свой Гоярын?..
Глубокий шрам на лице Соловья дрогнул.
— Вы больны? А Буян вам в придачу не дать? — поинтересовался он.
— Ви не хотите, ньет? Мы класть много зеленый мозоль на ваш расчасанный счет! Вам же лично мы давать премия! Много водка, много любофф?.. Тоже нет? О, как ви сурофф! Тогда ви одолжиль его нам на один игра? Всего на один игра! За такой короткий фремя мы не сможем купиль приличный подготовленный дракон!
Соловей разглядывал Шмыглинга с живым интересом биолога, по пальцу которого ползет волосатая гусеница.
— На колени! — сказал он, прерывая его болтовню.
Айзек изумленно заморгал:
— Я вас не поннмаль. Я должен сесть к вам на колени?
— Вы должны встать на колени! Здесь, на песочке!..
Шмыглинг. поняв, вспыхнул:
— Вы не имеете райтс, старый дурак!..
— Я вообше не имею в Магфорде никаких прав! Но мне пора! Я вижу, дальнейший разговор не имеет смысла.
Шмыглинг быстро покосился направо, налево, проверяя, слышит ли их команда. Команда сгрудилась вокруг и, разумеется, все слышала. Красный, распаренный Шмыглинг выглядел таким раздраженным, что казалось — воздух нагревался, соприкасаясь с ним.
— Всем отвернуться, глюпый болван! Не смотрель сюда! — пискнул Айзек, грузно падая на колени. — Я признавать свой некомпетентность и просить ваш дракон! Теперь ви удовлетворен в ваш моралити? — сказал он с мольбой.
— Болееменее. В общих чертах, — выдержав паузу, спокойно произнес Соловей.
Шмыглинг встал и брезгливо отряхнул брюки. Видно было, что он считает сделку удачно завершенной.
— Еще мне нужны будиль ваш защитник! Я бы попросиль у вас мадемуазель Лоткофф. Гоярын можиль не подпустиль к себе моих защитник! Он будиль не понять, кто есть enemy, а кто friend, — деловито сказал он.
Соловей покачал головой и потрепал Шмыглинга по толстой щечке.
— Не расслабляйся, Айзек. За Лоткову тебе придется прыгать зайчиком!.. Готов? Начинай! — ласково сказал Соловей.

* * *

Вскоре стадион както внезапно опустел. Игроки и зрители переместились к драконьим ангарам. Ктото помчался смотреть Гоярына, который из нежеланного гостя Магфорда стал теперь его единственной надеждой. Другие упивались унижением грозного Айзека, которого бывший разбойник залпом заставил выпить ту чашу унижений, из которой прежде по каплям приходилось пить самому Соловью.
Заморосил дождик, не столько сильный, сколько противный. Таня, оставленная наедине с тяжелым контрабасом, ладонью задумчиво стирала с него влагу. Ягун кудато слинял. Таня подозревала, что его исчезновение связано с Лотковой, мелькнувшей в одном из гостевых ярусов.
Однако самой тащить контрабас ей не пришлось. Рядом, взявшись неизвестно откуда, прорисовался Гурий Пуппер. Почти сразу же поодаль демоническим сусликом замаячил Глеб Бейбарсов.
Стоило Пупперу протянуть руку к контрабасу, как Бейбарсов внезапно заинтересовался своей тросточкой. Приподнял ее, покрутил, и Пуппер вдруг осел на песочек, держась руками за живот. На лице у него застыло недоумение. Он не понимал, откуда пришла внезапно скрутившая его боль.
Таня присела рядом:
— Что с тобой?
— Сверлит чтото! — сдавленным голосом произнес Пуппер, пытаясь улыбнуться.
— Ты можешь встать?
— Не знаю. Сейчас попробую.
Рядом предостерегающе зацокали языком. Это, разумеется, был сочувствующий владелец тросточки.
— Ах как неаккуратно есть на завтрак много жирной пищи! Всегда могут приключиться колики! Лежите, юноша! Я уверен, через пару минут вам полегчает... А девушке я помогу. С детства любил носить музыкальные инструменты.
Бейбарсов взялся было рукой за гриф, но страдающий от колик Пуппер, подбежав на четвереньках, ухватился за струны. Струны жалобно застонали. Таня поняла, что еще немного — и вместо одного старинного контрабаса у нее будут целых два, но не подлежащих восстановлению.
— Отпусти! Окочуришься же! — без особого сожаления предупредил Бейбарсов.
Но Пуппер был упрям.
— Ньет! Татьяна, я не понималь, что со мной. Пусть я умираль, но я оказать тебе хельп! Пусть на моей могиле написать: «Пуппер умер, но тащиль ее контрабас!» — сказал он с мукой в голосе.
Бейбарсов пожал плечами и, буркнув: «Это была не моя идея!», вновь уставился на трость. По телу Гурия пробежала дрожь, и он застыл, уткнувшись лбом в песок.
Таня огляделась. Ей казалось, она бредит. Все было как в дурацком кино. Пустое поле, моросящий дождь, двое, застывшие в шаге друг от друга, не то любя, не то ненавидя, и третий, лежащий на песке.
— Ты убил его? — спросила она неожиданно спокойным голосом.
Глеб покачал головой.
— Нет Он в обычном обмороке. Но если я поверну трость вот так, то... — начал Бейбарсов. В его глазах появилось нечто маниакальное. Рука стала поворачивать трость.
Зеленая искра обожгла ему кисть, заставив выронить трость. Таня подула на кольцо.
— Не трогай Пуппера! Уходи! — сказала Таня Бейбарсову.
С минуту Глеб смотрел на нее так пристально, что Таня ощущала давление его взгляда. Взгляд был страстный, бархатный, манящий, однако разумом Таня понимала, что глуп тот мотылек, который летит на огонь.
«Если я позволю ему один раз принять за меня решение — это будет продолжаться всю жизнь. Тот, кто потерял корону однажды, едва ли вернет ее вновь», — подумала она.
— Не думай об этом! — сказала она Бейбарсову. — Не трогай ни его, ни Ваньку! Только прикоснись к ним, некромаг!
Бейбарсов усмехнулся краем рта.
— Допустим, я послушаюсь тебя и не трону этих беспомощных малюток, которые зачемто учились магии. Но что я получу взамен? — спросил он.
— А всегда нужно получать чтото взамен?
— Желательно. Таковы правила торговли.
— Не все покупается, — произнесла Таня с раздражением.
— Ты хотела сказать: не все покупается за деньги. Что ж, готов признать, это так. Но то, что не покупается за деньги, покупается за красоту, ум, благородство, за хороший характер или просто за случайную улыбку. Даже сосулька, срывающаяся с крыши, покупает мгновение счастливого падения, разбиваясь потом вдребезги. Чем не сделка? Все в этом мире — торговля, хотим мы того или нет. Нет вещей, которые не стоят ничего. Как бы жалок ни был предмет, всегда найдется другой предмет, который можно за него получить.
— У тебя нет больше шансов, Просикопеечкин! Только что ты все себе испортил. Любовь нельзя купить, но можно потерять, — сказала Таня с негодованием.
Бейбарсов посмотрел на нее с усмешкой:
— А еще любовь можно продать. Как ты смотришь на сделку: один твой поцелуй за тушку Пуппера? К сожалению, у меня с собой нет крови вепря, так что цена довольнотаки умеренная. В какойто мере это даже демпинг.
— Я поцелую тебя? Ты надышался эфиром, Душикотиков?
Бейбарсов наклонился, поднял свою трость и отряхнул с нее песок.
— Жаль, хорошая могла бы быть сделка... Что ж, придется завершить начатое. Бедныйбедный Пуппер. Кто мешал ему серьезно заняться защитной магией?
— Какая же ты сволочь, Бейбарсов! — сказал! Таня, вскидывая кольцо.
Если будет нужно, она применит двойной Искрис фронтис . Вот только будет ли толк? В любом случае прикончить Пуппера она не позволит. Даже если шансов у нее почти нет.
— Я сволочь? Вовсе нет, — мягко сказал Бейбарсов. — Просто я поставил цель и иду к ней. А когда достигну цели, стану мягкий и пушистый. Ну а сейчас все просто воля обстоятельств. Не виноват же я, что под ногами у меня путаются фанат драконбола и любитель магических зверушек?
— Кто тебе дал право так их называть? Фанат драконбола и любитель зверушек были давно, когда ты еще не путался под ногами! — возмутилась Таня.
— Это их забота. К тому же неизвестно, кто действительно был первым. Тот, кто ошивался рядом год за годом, или тот, кто действительно любил и страдал.
— Ты не стоишь даже пальца Пуппера и Ваньки!
— Никто нас не оценивал. Но если это и так, то жизнь не магазин. Полководцы, которые не стоят даже кариесного зуба худшего из своих солдат, командуют армиями.
Логика Бейбарсова была как рыцарская броня. Ни одного неуязвимого места. Можно было проломить броню, расплющить ее вместе со всем содержимым, как порой турист, не имея чем открыть консервную банку, в досаде сминает ее камнем, но таких внутренних сил Таня в себе не ощущала.
— И что же у тебя за цель? — спросила она зачемто.
— Простенькая такая. Четыре буквы в имени. Первая "Т", — сказал Бейбарсов.
— Я?
— Такая буква в этом слове тоже есть, — признал Глеб.
— Тебе не светит.
— Возможно. Но я никогда не отказываюсь от задуманного. Кроме моей цели, существует лишь однаединственная вещь, которая имеет для меня значение.
— Твои рисунки? — спросила Таня с внезапным интересом.
— Все может быть, — сказал Бейбарсов ускользающе.
У Тани создалось впечатление, что он старательно избегает любого разговора о своих рисунках. И связано это, возможно, не только с обычной авторской скромностью и страхом быть осмеянным.
— Ты веришь в сны? — спросил Глеб.
— Не особенно, — сказала Таня, слегка кривя душой.
В сныто она верила, но уж слишком много глупостей снилось ей в последнее время. Спутать же вещий сон со сноммороком очень просто.
— Значит, тебе никогда не снились настоящие сны? Ой ли? — недоверчиво спросил Бейбарсов. — Вот мне, например, когда становилось совсем плохо там, у ведьмы, среди всей этой мертвечины, снилось всякий раз одно и то же лицо.
— Мое?
— Неважно, — сказал Бейбарсов с досадой, отсекая все попытки прорваться в свое внутреннее пространство. — Ну так что мой поцелуй? Уж не считаешь ли ты, что я забыл о нем?
Таня замешкалась. На языке у нее уже вертелось «нет», почти готовое сорваться, вполне такое созревшее, уверенное и крепенькое «нет», но она не успела его произнести. Бейбарсов коснулся своими губами ее губ, и ее словно потащило в водоворот. Она не понимала, летит ли она вверх или вниз, к звездам, сверлящим ее холодными глазами, или в бездну. Все продолжалось одно мгновение. Таня поняла только, что это было хотя и заманчивое, но темное, пугающее и несозидательное чувство. Чувство, которого жаждали лишь темные стороны ее души. А раз так — стоило прижечь его, пока оно не пустило корней. Нельзя идти на поводу у тьмы, даже если эта тьма есть в тебе и ты чувствуешь ее дыхание.
Ей вспомнился академик Сарданапал. Однажды он сказал, что у человека в этой жизни есть два пути, и в начале каждого из них его поджидает проводник. Они ждут и смотрят, кому ты протянешь руку. И тогда целую вечность не разомкнётся это рукопожатие. Беда в том, что внешне проводники похожи и спутать их оченьочень легко.
Сильно толкнув Бейбарсова в грудь, она вырвалась.
— Это был омерзительный поцелуй! — сказала она.
Бейбарсов слегка поклонился. Теперь в его взгляде была откровенная насмешка.
— Емкая характеристика! Сдается мне, ты и твои губы разошлись во мнениях. Как бы там ни было, дискуссия закрыта. Пуппер твой. Через минуту он очнется и не будет ничего помнить. Так что сама решай, говорить ему или нет... — сказал Бейбарсов и стремительно начертил в воздухе руну.
Он перехватил трость за середину, быстро провернулся вокруг своей оси и исчез в серебристом сиянии телепортационной вспышки.
«Да что же это такое? И опять последнее слово осталось за ним!» — подумала Таня с досадой. Только разве это так важно?
Таня присела на корточки рядом с Пуппером и с усилием перевернула Гурия на спину. На лицо Пуппера капал мелкий дождь. Она протянула руку и осторожно вытерла со щеки Гурия песок.
Пуппер открыл глаза.
— Это уже Валгалла? — спросил он отрешенно.
— Валгалла?
— Ну да. Я умер и попал на небо. В обиталище душ воинов, павших в бою; в мир любви и пиров. В мир, где ты всегда со мной, — сказал Пуппер.
— Нет, это еще не Валгалла. Это всего лишь Магфорд! — грустно сказала Таня.
Пуппер скосил глаза на трибуны и вздохнул.
— Да, я это уже осозналь, — сказал он с печалью и надолго замолчал, продолжая лежать и смотреть на нее.
Дождь усиливался. Струи затекали Тане за шиворот.
— Таня, я зналь, мы никогда не будиль вместе в этот мир. Я завидую зелений и синий зависть тот, кто свяжет с тобой свой судьба! — негромко сказал Пуппер.
— Белой завистью? — поправила Таня, с любопытством наблюдая, как Гурий глотает затекающие ему в рот дождевые капли.
— Да, белый зависть.
— Почему ты так в этом уверен? Жизнь длинная, — сказала Таня, желая слегка утешить Пуппера, но отлично понимая, что он прав.
— Я быль у гадалки, которая никогда не ошибалься. Она гадаль на олений лопатка, на магический кристалл, на кофейный гущ. И все они говориль, что наши дороги разойтись. Я и сам это зналь. Я не хотеть обманываль себя. Но, возможно, в следующем мире? Кто знает?
— Кто знает? — согласилась с ним Таня, ловя себя на мысли, что никогда не смогла бы быть рядом с Пуппером. И не потому, что Гурий плох, занудлив или слишком совершенен, а потому, что он слишком хочет быть несчастным, страдать и носиться со своими душевными болячками. А раз так, то мешать ему глупо. Это заведомо игра в одни ворота.
Если рыба очень хочет утонуть — она утонет. Если человеку хочется изобрести себе несчастную неразделенную любовь, он изобретет ее, даже если на руках у него будут все без исключения козыри.
Нет, Гурик! Срок годности твоей любви окончательно истек. Любовь просрочена и восстановлению не подлежит.
 

<< Глава 9 Оглавление    Глава 11 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.