Глава 7 - Крыша в свободном парении

— Чья это безрадостная могилка?
— Человека, который первым перестал говорить «до свидания» и изобрел слово «прощай!»

У самого хорошего и самого плохого в жизни есть одна общая черта. И то и другое рано или поздно кончается. Экзамены не стали исключением. Когда прошел последний, ни один ученик Тибидохса не смог бы наверняка сказать, были ли это самые тяжелые или самые яркие экзамены в жизни. Так или иначе сразу после последнего экзамена в Тибидохсе сильно запахло разлукой. Казалось, разлука разлита всюду — в улыбках, в лицах, в словах. Хотя само это слово старались не произносить. Ежели ктото всетаки отваживался, то остальные быстро заминали разговор и отшатывались от него как от прокаженного.
Ясно было, что в том же составе курс никогда больше не соберется вместе, хотя, возможно, ктото останется в магспирантуре и вообще жизнь так или иначе продолжится.
Правда, впереди была еще поездка в Магфорд, и это откладывало разлуку как минимум еще на две недели. А там... там время покажет?
Накануне отлета в Магфорд народ задумал устроить выпускной. Преподаватели были не слишком довольны. Поклеп скрипел, что это подражание лопухоидным обычаям и что во времена Древнира выпускных в школе маши не было по определению. «Все было сурово! В готических красках. Все брали перстни и под звуки трубной музыки дружным строем шли на войну с нежитью!» — с пафосом заканчивал он.
Другие преподаватели были настроены менее категорично. Хотя они и ворчали, что перед полетом нужно выспаться и что они не будут ловить остолопов, которые посыплются с пылесосов в океан, однако недовольство их имело скорее профилактический характер. Всем ясно было, что выпускной состоится при любом раскладе. Просто в одном случае тайно, а в другом явно. А раз так, то, ставя палки в колеса, можно остаться и без палки. «Тем более что в данном случае это колеса паровоза! Деткито выросли!» — улыбаясь, говорил академик Сарданапал.
Что да, то да. Детки выросли, и это было неоспоримо. В ботинке Генки Бульонова могла бы переправиться через реку небольшая собака. Что касается Гуни Гломова, то в большинство тибидохских дверей он входил боком.

* * *

Пипа уже с утра стояла на ушах. Ее интуитивная магия кипела и бурлила. По Жилому Этажу прокатывались захлестывающие волны недовольства. Пипенция хотела такое платье, которое сделало бы ее на десять сантиметров выше и на десять килограммов легче. Платья, однако, упрямились. Даже самое послушное из них скидывало всего пять килограммов и добавляло всего три сантиметра. Дочке же повелителя В.А.М.П.И.Р этого было явно недостаточно.
На экране зудильника Пипы постоянно маячила тетя Нинель. По щукиному велению и ее собственному хотению она была телепортирована в бутик на Лысой Горе и там, дистанционно руководимая
дочерью, подыскивала ей платье. Три ведьмы и один худосочный вурдалак — сотрудники бутика — были загнаны вусмерть. Платья посылались привычной в магическом мире почтой. Окно в комнате то и дело хлопало, и влетали купидончики с вешалками в руках.
Купидончику вручался кулек с конфетами (с полдюжины заранее приготовленных пакетов лежали на кровати), после чего его бесцеремонно просили сгинуть и не пускать стрелы во что попало. «Мы девушки независимые! Нам случайных влюбленностей не надо!» — говорила Склепова.
Часть вещей Пипа оставляла, другую отсылала назад с теми же крылатыми почтальонами.
Был момент, когда Пипе наконец понравилось одно закрытое темное платье. Возможно, оно было строговато для выпускного, зато Пипа показалась себе в нем необычайно стройной.
— Кажется, то, что надо? А, Склеп? — спросила она с надеждой.
Гробыня подняла на нее свои разновеликие глаза.
— Угу! Ты в курсе, чем двухмерная графика отличается от трехмерной? — поинтересовалась она.
— Ну, одна такая плоская, а другая объемная, — осторожно предположила Пипа.
— Точно. А теперь посмотри в зеркало.
— Я только что смотрела.
— А ты боком встань!
Пипа послушно повернулась.
— Ой, блин! Блин! Блин! — завизжала она в ужасе и поспешно принялась стягивать платье.
— Напомни своей мамуле, что, когда покупаешь платья в магических бутиках, надо всегда смотреть на ярлычок, — нравоучительно сказала Склепова. — Это у вас, лопухоидов, на ярлычках пишут, из чего сделано, при какой температуре стирать и как гладить. У нас же там совсем другая информация. Дымок с искрами означает, что платье исчезает в самый неподходящий — или, напротив, подходящий — момент. Если под огнем число 12, значит, оно исчезает в 12 ночи. Эффект Золушки. Обычно такие платья приобретаются в комплекте с теряющимися хрустальными калошами, которые привлекают принцев. Нога 43го размера смотрится в них как нога 36го. Кроме того, в калоши встроено заклинание узнавания. Они изначально могут подойти только одному человеку. Именно поэтому их и не дают примерять в магазинах... Если на ярлыке большой дядя с глупым лицом и дубиной, то это платье для охмурения великанов. Если такой волнистый человечек, — а ты на него сейчас нарвалась! — то в этом платье ты будешь выглядеть двухмерно, как лист бумаги. Ну и так далее...
— А мне какое нужно? — спросила Пипа. Гробыня виновато пожала плечами.
— Ты уверена, что мне стоит это озвучивать?.. Ну как хочешь. Тебе нужно платье, на ярлычке которого нарисована свинья в беретке.
— ЧТО?! — взревела Пипа.
— Ай! Я пошутила, Пипенция! Не морщи лоб, тебе не идет! — спохватилась Склепова, заметив, что на столе разом запрыгали все чашки. — Пусть твоя мамуля найдет платье с эффектом «отведиглаз». Там на ярлычке перечеркнутый глаз, а в глазу цифры. Первая вес, вторая рост. А перед цифрами или плюс или минус. Они сообщают, прибавляет платье вес и рост или уменьшает их. И на сколько. Пусть твоя мамуля не перепутает. А то вместо минус десять — плюс десять возьмет, хихи. Все будут принимать тебя за кубышку с ушами.
— Ты слышала, мамуля? Ищи перечеркнутый глаз! — закричала Пипа, кидаясь к зудильнику, на котором продолжала маячить тетя Нинель.
Мамуля сурово кивнула. В зудильнике видно было, как она отловила вурдалака за ухо и потащила его к полкам.
— Ничтожный, почему ты не сказал мне этого сам? Ты смоешь свое преступление слезами! А если потребуется, то и кровью! — кипела тетя Нинель.
Вурдалак стыдливо попискивал. Он явно раскаивался, что до сих пор утаивал от своей покупательницы некоторые важные детали.
Оставив Пипу в покое, Склепова, давно надевшая один из самых экстремальных своих нарядов, подозрительно посмотрела на Таню. Таня как раз заканчивала настраивать струны контрабаса, готовя его к полету.
— А ты, Гроттерша, почему не одеваешься? Только не говори, что снова хочешь отделаться джинсами! На худой конец есть такая женская одежда, называется «юбка»! Захочешь знать, как она выглядит, я тебе набросаю рисуночек.
— Я знаю, как выглядит юбка. Просто не люблю.
— Вот и хорошо, что знаешь. А то на твои свитера у меня уже аллергия. Я как только их вижу, мне их хочется ножницами изрезать!.. Нет, и что все эти Пупперы Глебычи Валялкины в тебе находят? Ни кожи ни рожи — одни только волосы и контрабас!.. Опс, а это еще кто?
В комнату стремительно впорхнул купидон с большим пакетом. Пипа привычно бросила ему кулек с конфетами и, получив пакет, бесцеремонно катапультировала купидончика за окно. Сорвав с вешалки пакет, она с недоумением уставилась на платье.
— Это что, мне? Да оно мне и на нос не налезет! Я такого не заказывала! Они там что, совсем оборзели? Мамуля, ты чего купила!!! — возмутилась она, кидаясь у зудильнику.
— Постойка! — сказала Гробыня, поднимая с полу отброшенный Пипой пакет. — Ты читать не пыталась учиться? «Татьяне Гроттер. О. Буян. Тибидохс» .
— Гроттер? Они там что, с ума посходили? Танька, ты что, заказывала платье? — изумилась Пипа.
— Нет, — сказала Таня.
Она была так удивлена, что, захлопывая футляр контрабаса, едва не сломала себе ноготь.
Гробыня решительно отобрала у Пипы платье.
— Хм... Выглядит недешевым. Комуто пришлось долго простоять на паперти с протянутой рукой, чтобы такое купить. Ктото прислал тебе, Гроттерша, очень приличное платье! Причем такое приличное, что даже у меня слюнки текут! Нука, примерь!
— Кто это мог сделать? Может, спросим купидона? Пара шоколадок — и он с удовольствием проболтается, — спросила Таня.
— Поздно. Купидон улетел. Пипа с ним по ошибке расплатилась.
— Тьфу ты ну ты!.. Теперь этого купидона две недели не увидишь! Надеюсь, это сделала не самая добрая тетя, иначе после этого платья у тебя на спине вырастет собачья шерсть, — язвительно заявила Пипа.
— Вряд ли. Она не знала про выпускной. А по почерку на оберточной бумаге можно узнать отправителя? — спросила Таня с беспокойством.
— Ага, сто раз. Почерк уже трижды поменялся. Буквы заговоренные, — хмыкнула Гробыня. — Гроттерша, на, примерь! Не прокручивай в мясорубке мое любопытство!
— Не стану я ничего примерять. Носить платье, которое непонятно кто прислал, — это неправильно! — сказала Таня.
Одновременно она невольно поймала себя на мысли, что негодование, которое она испытывает, не слишком уж и велико. Гораздо меньше, во всяком случае, чем желание надеть платье.
— Погоди, не гони волну! Дай взглянуть!.. — Склепова кинулась к своей кровати, откинула матрац и извлекла простенькую заговоренную рамку из трех вязальных спиц, принадлежавших в разное время разным ведьмам.
— Нет, никакой черной магии я здесь не вижу. Более того, нельзя даже определить, темный или светлый маг его послал, — с досадой сказала Склепова, проводя рамкой.
— Как же такое может быть? — не поверила Таня.
— А так. У того, кто дарил тебе платье, хватило ума произнести заклинание нейтрализации магии, в противном случае хотя бы частицу его ауры я бы уловила.
— Так, значит, ты думаешь, что?..
— Точно, Гроттерша! Жабой, змеей или черепахой ты не станешь. А если и станешь, то не благодаря платью. Гробздрав имени Гробульки Склеповой тебе это гарантирует. Переодевайся!
— Склеп, я не буду!
— Будешь! А если откажешься, то это платье надену я. У нас с тобой один размер. Ну же!
Таня неохотно послушалась. Отчасти потому, что поняла, что Склепова так и поступит. Она взяла платье и пошла переодеваться. Когда она нерешительно показалась изза ширмы, Гробыня и Пипа одновременно уставились на нее. Таня со страхом ждала приговора.
— Терпимо... Даже можно сказать: ничего, — уронила Пипа.
Учитывая, что обычно Пипенция отзывалась о Таниной одежде как о перекроенных вариациях лошадиных попон, это была максимальная похвала, которую вообще можно было заслужить.
Гробыня пока молчала, с непроницаемым лицом разглядывая Таню со всех сторон.
— Ну и как тебе? — не выдержала наконец Таня.
— А тебе как? — отозвалась Гробыня.
— Вроде ничего. Но оно какоето... ну слишком открытое... — осторожно сказала Таня. Склепова рассмеялась:
— На ладонь выше колена и с небольшим вырезом на спине — это теперь называется слишком открытое? Тогда большинство моих шмоток просто вещиневидимки!.. Класс, Гроттерша, просто класс! Ты рождена для этого платья, а оно для тебя. Ты и эта тряпка нашли друг друга!
— Ты правда так думаешь? — спросила Таня, с сомнением разглядывая себя в зеркале.
Ей чудилось, что из зеркала на нее смотрит уверенная в себе, довольно красивая, но совершенно незнакомая ей особа. Нет, это была не она, Таня Гроттер, а ктото другой, возможно, отдаленно на нее похожий.
— У когото есть вкус. Теперь бы только понять, у кого! Пуппер? Чтото не верится, Будь это платье от Гурика, мы нашли бы приколотую к подкладке визитную карточку со скромненькими буковками «ГуПу». И сто вагонов роз. Причем на каждом вагоне было бы написано: «Это последний букет тебе, Tanja!» За последним шел бы самый последний, самыйсамый последний, последний в третьей степени и так далее до бесконечности. А в конце цветочного состава ехала бы цистерна с кислотными слезами тети Настурции.
Таня невольно улыбнулась, оценив, как верно подметила Гробыня. Да, Гурик это Гурик, вечно в своем репертуаре. Каждая разлука у него была окончательной и каждая заканчивалась трагической сценой, даже если он просто уходил в драконбольную раздевалку. Когда ко всему подходишь с тяжеловесной серьезностью, через очень короткое время люди вообще перестают воспринимать тебя всерьез.
— Нет, платье прислал не Гурик. Тот, кто это сделал, очень хорошо тебя чувствует... Внутренне чувствует, в мельчайших нюансах. Любит тебя не только за достоинства, но и за недостатки. В общем, Пуппер тут отдыхает. Но тогда кто? Кто? — никак не могла успокоиться Гробыня.
Таня в свою очередь тоже недоумевала. У нее мелькнула одна мысль, но она поспешно ее отогнала. Так невесть до чего можно додуматься. Если это действительно сделал тот, о ком она подумала, то платье лучше вернуть. С другой стороны, сделать это не поздно и после выпускного. Так или не так? К тому же теперь, показавшись Гробыне и Пипе, нелепо было бы притаскиваться на выпускной вечер в свитере и джинсах.
— Malum consilium est, quod mutari non potest! (Плохо то решение, которое нельзя изменить (лат.) . Публий Сир, «Сентенции».) — недовольно сказал перстень Феофила Гроттера.
Вскоре Пипа и Гробыня отправились к Дусе Пупсиковой, пригласившей всех девчонок курса на маленький междусобойчик перед выпускным, до которого оставалось еще часа два. Таня немного задержалась. Ей надо было еще коечто сделать.
Задвигая футляр с контрабасом под кровать, она заметила, что в щель футляра пробивается свет. Таня открыла его и увидела, что локон Афродиты сияет так, словно отлит из чистого золота.
Не зная, правильно ли поступает, действуя просто по наитию, Таня зажала его в ладони и возвращать в футляр пока не стала...
В коридорах Жилого Этажа было людно как в муравейнике. Хлопали двери. Взбалмошно сновали купидончики. Таня даже подумала вначале, что гдето пожар, но затем сообразила, что это просто школа готовится к выпускному.
Скользнув в боковой коридор, она оказалась у комнаты Дуси Пупсиковой. Дверь снаружи была украшена блестками и серебристыми гирляндами. Среди гирлянд попадались живые змеи. Они поднимали головы и шипели на Таню. На самой двери висел большой лист ватмана, на котором живыми тарантулами была выложена надпись:
«ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ДЕВЧОНОК! МОЛЧЕЛЫ МОГУТ ГУЛЯТЬ!»
Вместо последнего восклицательного знака был использован метательный нож, ушедший в дверь на треть длины лезвия.
— Спорю на корову, вход украшала Ритка ШитоКрыто. Это все ее штучки. У Пупсиковой хватило бы воображения только на ромашки! — пробурчала себе под нос Таня.
На всякий случай подстраховавшись защитным заклинанием, она осторожно просунула между змеями ладонь, повернула дверную ручку и вошла. В комнате было тесно до невозможности. На двух кроватях сидело девчонок восемь. Примерно столько же стояло. Запахи их духов смешивались и образовывали нечто такое невероятное, что Тане показалось, будто она вошла в парфюмерный магазин. На подоконнике в глубоком обмороке лежал купидончик. Верка Попугаева обмахивала его газетой «Лысегорская вравда». Кажется, бедолага прилетел с запиской и не выдержал духоты.
Гробыня Склепова лениво ковыряла в зубах одной из его стрел. Ритка ШитоКрыто в свою очередь развлекалась с луком. Она то и дело натягивала его и делала вид, что хочет в когонибудь выстрелить.
— Ты сколько детей хочешь, Пупсик Дусикова? — спросила Гробыня за секунду до того, как Таня появилась в комнате.
Пупсикова озадачилась.
— Какие дети, слюшай? Я сама еще ребенок! — хихикнула она.
С этим трудно было поспорить. Пупсикова, раскрасневшаяся, пухлощекая, в розовом длинном платье с кучей кружев, напоминала гигантскую трехлетнюю девочку в костюме розы.
— Я серьезно... Не сейчас, а потом когданибудь. А ты, Катька? — спросила Гробыня у Лотковой.
— А зачем ты спрашиваешь? К чему тебе это? — с подозрением спросила та, подозревая подвох.
— Да ни к чему... Просто интересно. Настроение у меня такое смягченнорасспрашивательное, — ответила Гробыня.
— Ну, не знаю... двоих, наверное, — осторожно отозвалась Лоткова.
— Угу. Но если они будут такие, как «Мамочка моя бабуся!», то и один перебор! Иначе пылесосы некуда будет ставить! — заявила Склепова.
Таня хмыкнула. Гробыня отличалась чрезвычайной бытовой зоркостью. Например, она могла сказать: «Смотри, у этого осла опять носки на пятках рваные! Ну сил никаких нет смотреть!» — хотя «этот осел» прошел на расстоянии десяти метров, а сама Склепова стояла к нему спиной.
Вот и с пылесосами Гробыня подметила верно, В комнату Ягуна опасно было заходить. Она давно превратилась в кладбище пылесосов. Разбитых, обгорелых, сплющенных, проглоченных некогда драконами и разобранных до последнего винтика.
В воздухе тошнотворно пахло русалочьей чешуей. В закопченных кофейниках кипели слезы хмырей и слюни гарпий. Гденибудь в углу унылыйпреунылый барабашка струшивал в тазик перхоть, которую Ягун собирался добавить в бак. По углам громоздились связки труб с разнообразнейшими насадками. На полу шипели, переползали и свертывались клубками заговоренные шланги. Шлангам хотелось поиграть в змею и вещего Олега.
В центре этого бедлама, обычно на столе — ибо стулья давно превратились в братские могилы для редукторов, моторов и прочих пылесосьих внутренностей — на заботливо подстеленной правительственной газетке «Лысегорский курьер», потурецки скрестив ноги, восседал сам хозяин. Ладони его были в смазке, которая обнаруживалась обычно и на лбу, с которого Ягун то и дело смахивал волосы, и на конопатом носу. В руке у Ягуна при этом находилось чтото вроде отвертки, которой он выковыривал из подшипника какойнибудь особенно непослушный шарик.
— Вернемся к опросу! Ты, ШитоКрыто?
— Ммм... Троих. И все будут мальчики! Крепкие такие, суровые! Утром я буду закалять их в доменной печи, а затем купать в ледяной воде по богатырскому рецепту! Зимой же мы будем спать под открытым небом! — мечтательно сказала Ритка.
— Бедолаги! Я так примерно и представляла. Ты наденешь каждому на ногу амулеты вуду и будешь кормить сырыми скорпионами, — фыркнула Склепова.
— Скорпионов не едят сырыми. В крайнем случае выдержать немного в укусе. Еще есть интересный рецепт, но с консервами из дождевых червей... Приправляешь ядом кобры, запекаешь и... — постепенно увлекаясь, начала ШитоКрыто.
— Дальше не рассказывай, я с утра хорошо поела!.. Не позавидую я тому вурдалаку, который лет через десятьпятнадцать встретится с твоими мальчиками в узком переулке... А ты, ммм... Лизон?
— В наше нелегкое время мы с Ванечкой... одного! — с надрывом начала Зализина. Гробыня поспешно зажала уши.
— А Ванечкато знает?.. Ой, кого я спросила!.. Извиняйте, девушка!..
Однако Зализина уже завелась.
— Больше позволить себе никак нельзя, потому что сейчас, когда государство не...
— Ааа! Все, все, все!
— А ты мне рот не затыкай, Склепова! Ты спросила, и теперь слушай ответ! И имейте все в виду, если эта мерзкая Гроттерша только посмеет мне помешать, я сварю ее в масле, выпотрошу, а потом... Ммм! Тьфу!
Ктото — возможно, все та же ШитоКрыто — метко телепортировал в рот Зализиной скомканную салфетку, Таня мысленно поблагодарила того, кто это сделал. Зализину утихомирить можно было только ручкой лопаты по затылку или кляпом. Остальные методы воздействия были нерезультативны.
— А ты, Гробыня, сколько хочешь? — спросила Таня, пока очередь не дошла до нее. На этот вопрос ей отвечать не хотелось.
— А я штук восемь, — немедленно откликнулась Склепова.
— Издеваешься?
— Неа. На этот раз нет, — очень серьезно ответила Склепова.
— Зачем?
— Не знаю зачем... Но хочется. Я, ну в смысле я такая, как я есть, и вдруг у меня восемь детей.
— И какая же у них будет фамилия? Гломов? Пуппер? Бейсобачкин? — ехидно спросила ШитоКрыто.
Гробыня, забывшая, как видно, поставить блок от подзеркаливания, посмотрела на нее с раздражением.
— Комбинации, дорогуша, могут быть разнообразными. А вот про Топимикробкина не надо! Топимикробкин — это святое, — ответила она.
Рита улыбнулась самой ехидной из своих тридцати улыбок. От Гробыни это, естественно, не укрылось.
— И вообще, еще раз про НаступайнаСлонищева кто заикнется, того я сглажу в особо циничной форме! — предупредила Склепова.
— Ты же его все время ругала? Или ты хочешь сказать, что он тебе нравится? — Пупсикова изумленно распахнула рот.
— Я ничего не хочу сказать. Все, что я хочу сказать, я говорю сразу и без ломаний. Или даже вначале скажу, а потом думаю: хотела ли я это сказать или не хотела... И вообще лучше к Аббатжовой приглядитесь! Она нетнет да так на него зыркнет, что у меня амулеты от сглазов нагреваться начинают, — отрезала Склепова. Тема была закрыта.

* * *

Когда в установленный час они спустились в Зал Двух Стихий, там было полно народу. И без того огромный зал, еще больше расширенный свежим заклинанием пятого измерения, казался бесконечным. В отдалении, со стороны противоположной Лестнице Атлантов стены, шумел водопад. Порой ветер доносил его брызги. Кроме того, гдето рядом ощущался осенний лес. Под ногами у Тани шуршали желтые кленовые листья. И это было тем заманчивее, что за окном стояло лето.
На четырех хрустальных колоннах в центральной части зала был установлен помост для преподавателёй. На нем, точно принимая военный парад, стояли Сарданапал, Медузия Горгонова, Зуби, Соловей О. Разбойник, Поклеп Поклепыч, Готфрид Бульонский и Тарарах. Медузия была в строгом темном платье, Зуби — в пышном красном, и даже Тарарах не в звериной шкуре, как обычно, а в новых футбольных трусах, за резинку которых он заткнул здоровенную палицу с железными шипами. Эту палицу Тарарах носил с собой только в самых торжественных случаях. Готфрид Бульонский поглядывал на оружие Тарараха с завистью и даже дергал Зуби за рукав, чтобы она тоже посмотрела. Однако Зуби палицами не интересовалась и с досадой отмахивалась от мужа. И лишь Поклеп Поклепыч был в обычном куцем пиджачке, настолько пропахшем русалкой, что Медузия то и дело брезгливо подносила к ноздрям платок.
Джинн Абдулла и Безглазый Ужас парили над помостом, не нуждаясь в опоре и не завися от бренной плоти. Немного погодя Абдулла раздобыл гдето персидский коверсамолет и носился над головами учеников так низко, что, казалось, мог зацепить их пышными кистями.
Усы академика Сарданапала, освобожденные от власти золотых зажимов, в восторге метались из стороны в сторону, как автомобильные дворники в дождь. Причем правый, наиболее шкодливый ус то и дело задевал заговоренное пенсне. По тому, как улыбался Сарданапал и как поглаживал бороду, видно было, что все изменения в зале — его заслуга, Примерно оценив объем магической работы, Тата поняла, что ей для того, чтобы сделать с Залом Двух Стихий то, что сотворил с ним за считаные часы Сарданапал, пришлось бы учиться не пять лет, а по меньшей мере пятьдесят. Совершенство в любом деле безгранично. Верхней планки не существует и не может существовать.
Таня пробиралась в толпе учеников, отыскивая Ваньку и Ягуна. Кроме выпускников здесь были еще вторые, третьи и четвертые курсы. Таня поглядывала на них с легкой снисходительностью. Ей казалось, что малышня невообразимо важничает. С другой стороны, насколько она себя помнила, сами они пару лет назад вовсе не считали себя малышней. Просто чем выше заберешься на дерево жизни, тем меньше кажется то, что находится внизу. И одновременно тем больше боишься упасть...
Многих из однокурсников Таня едва узнавала. Например, Гуня Гломов в черном строгом костюме, ослепительной рубашке и с галстукомбабочкой походил на охранника крупного мафиози. Красивый смуглый Жора Жикин, у которого пробивались тонкие пошловатозадорные усики, — на наемного танцора. СемьПеньДыр, все пальцы которого были унизаны перстнями, — на солидного банкира азиатского происхождения, и даже мешковатый Кузя Тузиков казался гораздо солиднее, чем был на самом деле. Он даже веника с собой не взял, что было уже значительным шагом эволюции на пути очеловечивания.
Несмотря на величину зала, основной народ сгрудился в центре, держась ближе к фуршетным столам. Таня лавировала в толпе. На когото налетала она, ктото на нее. Ктото здоровался, ктото проскакивал мимо, как кусок мокрого мыла.
Шурасик стоял рядом с Леной Свеколт и втолковывал ей:
— Если рассматривать женщину как шутку природы, то, согласен, получилось смешно. Хахаха! Ненавижу вас, девчонок, всеми швабрами души!
Свеколт, не слушая, терпеливо и благосклонно кивала. Она была неглупа, и ум подсказывал ей, что смысл речей мужчины не в том, что он говорит, а в том, что хочет сказать. Или даже так: в том, что он мог бы сказать теоретически.
— Ваньку с Ягуном не видел? — спросила у Шурасика Таня.
— Там гдето, — сказал Шурасик, кивая в толпу.
Он хотел отвернуться, но пригляделся к Тане и поймал ее за руку.
— Погодика минутку! — приказал он.
Шурасик нашарил в кармане хрустальный шар, внутри которого горел синий огонь, и быстро коснулся им Таниного лба, Синий огонь стал черным, разросся. Прозрачный шарик сделался мутным. Лена Свеколт посмотрела на Таню с сочувствием и чтото негромко шепнула Шурасику. Тот кивнул и, убрав шар, стал делать руками сложные пассы. Его кольцо то и дело вспыхивало. Таня ощущала легкие уколы.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Не мешай, а то собьюсь, — огрызнулся Шурасик. — Ставлю блок временной защиты! Сколько он продержится — понятия не имею. Но не думаю, чтобы его хватило надолго. Комуто очень важно до тебя добраться...
— Что? Снова сглаз? — спросила Таня, едва Шурасик закончил.
Отличник начал было чтото объяснять, но Таня не расслышала. Шумная толпа подхватила ее и понесла дальше, к фуршетному столу. Там Кузя Тузиков допытывался у Гуни Гломова, как тому удается много съедать и почему он, Тузиков, не может с ним соревноваться.
Гломов поймал Тузикова за пуговицу и, откручивая ее, снисходительно пояснял:
— Смотри, веник, какая задачка! Представим, что в воскресенье ты идешь кудато, где будет полно вкусной еды. Даже не просто вкусной, а обалденно вкусной. Естественно, съесть хочется побольше. Сегодня понедельник. Твои действия?
— Применю заклинание компактности Минимус мизерум . Помнишь, мы у Сарданапала на практикуме протаскивали караван верблюдов через игольное ушко? — спросил Тузиков.
Гуня передернулся:
— Ты что, перегрелся? Уменьшать осетров до размеров кильки — это все равно что из ведра пива сделать наперсток. За такие дела знаешь что бывает в приличном обществе?
Тузиков вздохнул и оттянул от шеи галстук. Он не знал, но догадался.
— Тогда не буду есть всю неделю, чтобы посильнее проголодаться! — предположил он.
— Тоже не выход. Желудок ссохнется и отвыкнет нормально работать. В гостях ты съешь самое большее полмиски салата, и кишки завяжутся у тебя морским узлом, — заметил Гломов.
— А как же тогда?
Гуня авторитетно поднял палец:
— Здесь главное: тренировка... В понедельник ешь хорошо и много. Во вторник еще лучше и еще больше. В среду ешь совсем замечательно. Так, чтобы за ушами трещало. И так наращиваешь темпы до четверга. В пятницу ешь уже обычно. В субботу — половину обычного. С вечера легко ужинаешь, яблочко там, груша... А в воскресенье не ешь уже ничего, только сырую луковицу и пару куриных яиц — не больше, чтобы желудок луковицей не сжечь. А потом к обеду идешь в гости, и ножки стола начинают дрожать от ужаса, потому что видят: пришел настоящий мастер. Ну что, веник, понял?
— Я не веник, но понял! — с обидой отвечал Кузя.
— Глом, ты где? — донесся издалека капризный голос Склеповой.
— Я здесь, моя пампушечка! — воодушевился Гломов и, забыв о Тузикове, точно ледокол, стал пробиваться сквозь толпу. Трижды Таня слышала громкий вопль: это Гуня нечаянно наступал комунибудь на ногу.
Толпа заволновалась, расступаясь. Таню подхватило образовавшимся водоворотом, кудато понесло, и она увидела Ваньку с Ягуном. Наконецто!
— Вот ты мне скажи, Валялкин, только без дураков: что лучше? Известные слова неизвестного автора? Неизвестные слова известного автора? Или неизвестные слова неизвестного автора? — разглагольствовал Ягун.
Он был в серебристом, с темной искрой пиджаке и светлых брюках. Рубашка белела как снежная вершина. Даже уши и те пунцовели не так вызывающе, подчиняясь общей гармонии.
— Ягун! Я тебя не узнаю! Ты похож на солидного человека, — сказала Таня.
— Угум. Мне сегодня весь вечер это говорят. Проблема в том, что я не имею ни малейшего желания им становиться. Для меня личина серьезного человека — маскировочный халат для вынужденного общения с идиотами. Идиоты — они любят, чтобы все было важно, чин чином. Костюмчик, ботиночки с блеском, надутые щеки, отстраненный взгляд в потолок, — отозвался Ягун.
Ванька молчал. Пока Ягун говорил, он все смотрел на Таню. Той казалось, что он вбирает ее в свою память. Оттискивает ее в зрачках, словно во влажной глине. Это было странное, очень странное ощущение. Оно тревожило ее, хотя бы потому, что Таня не понимала: нравится она Ваньке в новом облике или нет.
— Ну как тебе? — спросила она как будто вскользь, но на самом деле чудовищно напрягаясь.
— Платье тебе очень идет. Я даже не... Но я привык к тебё в джинсах. Теперь мне кажется, что это не ты, — сказал Ванька задумчиво.
— Ты считаешь, что пыльный свитер и джинсы — это все, чего я заслуживаю? — спросила Таня. Ее сознание сработало очень поженски: как испорченный телефон.
— Я не о том. Любить красоту и совершенство легко. Для того же, чтобы воспринимать человека в его трогательном несовершенстве, нужны терпение и любовь... — сказал Ванька.
Таня пожала плечами. Выпускной вечер не лучшее время для рассуждения о трогательном несовершенстве. Сказал бы просто: «Ты мне нравишься! Все здорово!» — и ничего бы больше от него не требовалось. Нет, с Ванькой определенно чтото происходит. Не исключено, что золотые нити их жизней попросту расходятся, уводя в разные стороны.
Тем временем Ягун успел сменить тему и рассказывал, что Соловей О. Разбойник упорно собирается взять в Магфорд Гоярына. И это несмотря на то, что декан Магфорда и самая добрая тетя категорически против того, чтобы в Англию летел русский дракон.
— Но почему они против? — спросила Таня.
— Русских драконов боятся просто так, на всякий случай. Ради профилактики. То есть, конечно, считается, что с русскими у них мир, дружба, жвачка, но лучше, чтобы русские были без магических перстней и без драконов. И вообще желательно в клетке, — с обидой ответил Ягун.
В Зале Двух Стихий прозвучал незримый колокол. Ею раскатистый звук пришел откудато сверху, оттуда, где пятое измерение открывало небо, в котором лукаво перемигивались звезды Млечного шоссе. Именно так Ванька любил называть Млечный Путь.
— Дорогие ученики! Дорогие мои друзья! — услышали все усиленный магией голос Сарданапала. — Я не умею говорить красивых слов, хотя и учил в свое время моего друга Демосфена ораторскому искусству! К сожалению, он оказался не самым способным учеником, и мне пришлось лично редактировать все его основные речи...
— А я думал, только мне одному грозит смерть от скромности! — умилился Ягун.
— Но, как бы там ни было, сейчас мне просто хочется высказать то, что у меня на душе, — продолжал академик, — Пять долгих лет мы были с вами вместе. С кемто даже гораздо дольше. А, Гуня, что скажешь?.. Пять лет мы передавали вам те знания, право на которые вы получили по своему рождению, по тому таланту, который невозможно утаить в себе. Ктото из вас сумел взять у нас многое, ктото ухитрился не взять почти ничего — и когданибудь, поверьте, еще пожалеет об этом. Дальше ваши дороги разойдутся. Ктото, возможно, решит остаться в магспирантуре. Другие выберут иной путь. Когото он заведет в тупик, когото к великим свершениям. Но как бы там ни было — всегда помните: вы тибидохские маги, и на ваших плечах лежит не только ответственность за Буян, Лысую Гору и школу волшебства, но и за весь славянский магический мир. А это более чем почетная ноша, не забывайте об этом! Вот и все, что я хотел сказать, а теперь...
Джинн Абдулла демонстративно застонал, точно от зубной боли. Коснувшись локтя Сарданапала, Медузия чтото шепнула ему. Академик, спохватившись, откашлялся:
— Еще минуту внимания, друзья! Совсем забыл! По просьбе Абдуллы я с радостью передаю ему слово. Насколько я знаю, он хочет прочитать «Оду на окончание Тибидохса»!
Джинн Абдулла, давно в нетерпении подскакивавший на ковре, спикировал к преподавательскому помосту так стремительно, что Поклепу, чтобы его не сбило с ног, пришлось ухватиться за Тарараха.
Кверрус эрритам консерум
Адалъвайсверсимиури!
Шээрнусаперситмацвари!
Куберкоркис сверлидрвау!
— по памяти начал Абдулла, торопливо извлекая из своего халата свиток.
Пол задрожал. У младшекурсников, не успевших поставить блоки, пошла носом кровь. Атланты на лестнице стали зажимать уши, забыв о необходимости держать своды. Школа пошатнулась.
— Стопстопстоп! Хватит! Скажем джинну Абдулле большое человеческое спасибо! Аплодисменты, друзья! Скорее! — закричала Великая Зуби.
Зал начал поспешно рукоплескать, заглушая Джинна. Страшный гул малопомалу стих.
Абдулла оскорбленно повернулся к академику:
— Но вы же обещали!
— Эээ... Дорогой Абдулла, как бы правильнее выразиться... Я ожидал, что ода будет более понятной и менее смертоносной. Ну, чтонибудь в духе:
Царей и царств земных отрада,
Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда,
Коль ты полезна и красна!..
(«Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни императрицы Елизаветы Петровны» М. В. Ломоносова.)
— Но моя «Ода» в тысячу раз лучше!.. — заспорил Абдулла.
— Она смертельно опасна, дорогой Абдулла! Это чистейшая черная магия, которую даже стражи мрака не рискуют использовать!.. По техническим причинам «Ода на окончание Тибидохса» откладывается до момента конца света! — решительно отрезал академик.
— Кстати, у меня хорошая идея! Абдулла, почему бы тебе не написать приветственную оду Магфорду, ее декану и самой доброй тете? Должно же у нас быть секретное оружие? В конце концов не одни булыжники оружие пролетариата! — подмигнув Абдулле, предложил Тарарах.
— Не сомневайся! Я так и поступлю. И горе тому, кто помешает мне ее прочитать! — мрачно сказал Абдулла и, демонстративно повернувшись, к академику спиной, покинул собрание.
Соловей О. Разбойник попытался чтото сказать, но гомон в зале стоял такой, что его не услышали. На просьбу немного помолчать никто не реагировал. Тогда, покачав головой, тренер свистнул в два пальца. Первые четыре ряда повалились как кегли. Тишина сразу стала гробовой.
— Короткое объявление! Завтра в 9 утра все пятикурсники, летящие в Магфорд, должны быть на драконбольном поле! Никому не опаздывать. Всем тепло одеться. Лететь будем на большой высоте. Если вопросов нет, всем счастливого выпускного!
— Вопросовто нет! Принесите ктонибудь мой слуховой аппарат и новый барабан для перепонок! — трогая свои уши, проворчал Ягун.
— А теперь совместный подарок ученикам Тибидохса от преподавателей и не только от них! Ну, где вы там? Начали! — весело крикнул Тарарах и, замахав руками, подал комуто знак.
На Лестнице Атлантов показалось около полусотни домовых с музыкальными инструментами. Учитывая несоответствие размеров, гитару несли четверо домовых, саксофон — шестеро, а здоровенный барабан — около десятка. Все домовые пыхтели и все были преисполнены ответственности. Помогая друг другу и охая, они спускались по огромным ступеням, каждая из которых была выше их роста. Учитывая, что им приходилось еще нести инструменты, зрелище было печальное. Тане с ее развитым зрительным воображением немедленно захотелось снять рекламный ролик, в котором десять младенцев второго года жизни стаскивают по лестнице концертный рояль.
В какойто момент барабан выскользнул и покатился вниз. Домовые, спасаясь, с писком бросились в разные стороны, потеряв свои музыкальные инструменты.
— Это что, черная комедия для садистов? — поинтересовалась Гробыня. — Тогда почему мы смотрим ее стоя? Требую себе место в первом ряду! Гуня, кресло!
Тарарах бросился было к домовым на помощь, но его опередила Медузия. Она щелкнула пальцами, и мгновение спустя оркестр стоял уже на одном из столов в центре зала, настраивая инструменты. Особенно забавен был маленький домовенок с басгитарой, который суетился, подпрыгивал и жалобно искал глазами, куда ему воткнуть электрическую вилку.
— Сейчас будут танцы! — сказал он. Предчувствуя, что танцы будут парными, Ягун высматривал в толпе Катю Лоткову.
— Пригласи я когонибудь другого, меня не поймут. Почемуто многим трудно поверить с первого раза, что я патологически верное и преданное существо! — пояснил он Тане.
— Я в это верю, — улыбнулась Таня.
— Правда? Хм. Польщен. А кого ты, кстати, пригласишь на белый танец?
Хотя и с колебанием, Таня хотела было сказать: «Ваньку», потому что только с ним она обычно и танцевала, но почемуто осеклась.
— Я вообще не буду танцевать, — сказала она и с вызовом посмотрела на Ягуна, готовясь дать отпор, если он станет задавать вопросы.
Однако шумному и говорливому Ягуну было не занимать чуткости. Он ободряюще подмигнул Тане, сказал: «Ну пока! Я к Лотковой!» — и слинял. Чувствуя, что Ванька продолжает смотреть на нее, Таня отвернулась.
«Привет от пыльного свитера!» — ужасно хотелось сказать ей, но она сдерживалась, правда, с трудом. В конце концов, для кого, как не для Ваньки, она одевалась? Хотя только ли для него? В мысли о том, что все она делала только для него, было немало лицемерия, и у Тани хватало ума отдавать себе в этом отчет. «Видеть себя со стороны гораздо важнее, чем видеть себя в зеркале», — любила повторять на своих лекциях Медузия Горгонова.
Самый маленький домовенок подпрыгнул, пискнул и оглушительно ударил по барабану. В ту же минуту еще трое домовых запрыгали по клавишам синтезатора. Забавнее всего было наблюдать за трубачами и саксофонистами. Маленьких легких домовых хватало только на один выдох. Затем они отскакивали, переводя дух, а их сменяли другие. К тому времени, как последний из очереди успевал дунуть в трубу, первый уже восстанавливал силы.
— Ты будешь танцевать? — спросил Ванька, появляясь рядом. На его лице было недоумение и, пожалуй, обида.
— Нет. У меня болит нога! Может, тебе Зализину пригласить? Вон она там, у стола караулит! — ответила Таня, не оглядываясь. Она знала, что, если обернется, не вынесет укоряющего взгляда Ванькиных глаз.
Неожиданно Тане почудилось, что локон Афродиты нагрелся у нее в ладони. Это был особый жар, совсем не похожий, скажем, на жар раскалившегося магического кольца или взбешенного артефакта. Это был жар, проникавший в сердце.
Она тревожно оглянулась и, хотя никого не увидела, ощутила: ктото зовет ее. Зовет телепатически. Забыв о Ваньке, она стала осторожно лавировать между танцующими парами, пытаясь понять, откуда исходит зов.
Вот Пипа — самоуверенный и напористый маленький танк — танцует с Генкой Бульоновым. Генка ссутулился, присел изо всех сил, и все равно Пипенция едва достает ему до груди. Чем не дядя Герман и тетя Нинель? История любит возвращаться на круги своя. Она любит привычные повторяющиеся ситуации, видя в них покой и стабильность.
Вот Шурасик с Леной Свеколт. Кажется, и во время танца они спорят о чемто ученом, а затем Шурасик сердито останавливается и начинает быстро записывать на руке у Свеколт магические формулы. Ленка качает головой и в свою очередь пишет чтото на ладони у Шурасика... И эти двое нашли друг друга.
А вот и Гробыня с Гуней Гломовым. Зная, что грузный Гломов все равно оттопчет ей ноги, Склепова поджала их, и Гуня просто таскает ее, висящую у него на шее, танцуя за двоих. Гробыня только посмеивается и капризничает, командуя и призывая Гломова быть резвее, Нет уж, едва ли Бейбарсов сможет стать таким же Гуней, а раз так, то и этот выбор уже сделан, что бы там ни говорила и ни думала Склепова.
Вот Сарданапал танцует со строгой и суровой Медузией. Вот хохочет Великая Зуби, требуя у Готфрида Бульонского не пыхтеть, а вот Поклеп перевозит с места на место бочку с русалкой, к которой не так давно по просьбе Милюли домовые приделали колеса. В общем, все развлекаются как могут, и даже громадный Тарарах притопывает в одиночку, помахивая копченой бараньей ногой, в которую время от времени впивается здоровенными зубами. И весь счастливый вид питекантропа говорит, что танцы желудка ничем не хуже парных. К тому же с хорошо прожаренным бифштексом поладить проще, чем со своенравной девицей.
А вот проносится ловкий и быстрый Ягун с Катей Лотковой, Отличная пара, и танцуют оба хорошо. Правда, на лице у Ягуна легкая фоновая задумчивость. Должно быть, он не уверен, погасил ли огонь под котлом, в котором кипит олово с добавленной селитрой и перхотью барабашек, и теперь сомневается, ни рванет ли на радостях весь Тибидохс. Но это уже второстепенные детали, которые не должны затенять главною. А главное сейчас для Ягуна — Лоткова.
— Эх, Катька, не повезло тебе со мной! — вздохнул Ягун.
— Почему?
— Склёроз прежде меня родился... Через какоето время ему надоело торчать в одиночестве, и он решил напомнить мне, что и мне пора рождаться, но забыл... На то он и склероз! — сказал играющий комментатор.
— Чтото я не понимаю, о чем ты, — озабоченно заметила Катя.
— Не волнуйся, я тоже не понимаю. Понимание всегда приходит последним, а уходит первым... Но разве это так важно? — разглагольствовал Ягун.
Проскользнув к лестнице, Таня нырнула за ногу ближайшего атланта. Здесь, уверенная, что ее никто не видит, она откинула со лба волосы и попыталась разобраться в своих чувствах. Локон Афродиты холодным жаром полыхал у нее в ладони. Разжав пальцы, Таня увидела, что он сияет так, словно она зачерпнула ладонью жидкое солнце.
Атлант, встревоженный жаром артефакта, стал переминаться с ноги на ногу. Таня поняла, что нужно уходить, пока ее случайно не раздавили. Золотистое сияние, которое отбрасывал локон, вело ее по лестнице наверх.
Примерно догадываясь, кто может оказаться там, наверху, но в то же время внутренне разрешая себе обманываться, Таня начала подниматься по лестнице так быстро, как позволяла ей высота ступеней.
Локон полыхал все ярче, настойчивее. Неведомый голос звал, манил. Музыка из Зала Двух Стихий доносилась едваедва. Все размывалось тишиной, мелодия терялась. Звуки мягкими волнами накатывали и выплескивались на лестницу.
Таня поднималась по бесконечным ступеням, и вокруг ничего не было уже, кроме белых мраморных ног атлантов, которые выхватывал из темноты сияющий локон.
Довольно скоро Таня сообразила, где находится тот, кто зовет ее: на крыше. Нет, это была не та крыша Большой Башни, откуда они обычно летали ночами на Лысую Гору. По всей видимости, это была крыша Башни Привидений, потому что именно туда вела разветвляющаяся галерея.
На очередной маленькой лесенке Тане встретились старые знакомые: прикованный цепью мечвампир и два черных надгробия. На рванувшийся к ее груди меч Таня едва обратила внимание. Зная его привычки, она заранее прижалась спиной к дальней стене, где он не мог достать ее.
Около надгробий она остановилась.
«Прямо здесь и сейчас будет похоронена Таня Гроттер!»  — ехидно сообщило первое.
«Покойся с миром! Надела ли ты белые тапочки?»  — спросило второе.
— А, вот вы где! Все вас ищут! — сказала Таня. — Меня послала Медузия Горгонова. Она собирается перенести вас в подвал!..
Буквы на надгробиях тревожно запрыгали.
«Она нас не поднимет! Мы тяжелые!»  — сказало первое.
— Медузия сама и не будет. Для этого существуют циклопы, — ответила Таня.
Она проследовала дальше и, пройдя пару шагов, обернулась. Как она и ожидала, надгробия были в панике.
«Ааа! Кошмар! Только не в подвал! Там темно, там мерзко! Лучше уж обратно на кладбище!»  — прыгали буквы на втором.
«Перестань трястись! Мне стыдно за тебя! Как жалко, что я не могу тебе врезать!»  — высветило первое надгробие.
«Умоляю, сделай чтонибудь! Не хочу в подвал! Там некого пугать!»  — не унималось второе.
«Заглохни! Не унижайся перед ней!»  — рассердилось первое.
— Ладно. Вы пошутили — я пошутила. Никто вас не заберет, — пожалев их, сказала Таня.
«Что? Свинья! Этим не шутят!»  — возмутилось первое.
«Я чуть не раскололось от ужаса! Так зазаикой можно стать!»  — высветило второе.
«Говорю тебе: выруби звук!»  — рассвирепело первое.
Больше Таня не оборачивалась. Надгробия ей надоели.
Но вот наконец и крыша. Локон Афродиты вспыхнул в последний раз и погас. Лишь легкая пульсация доказывала, что сила не ушла из артефакта. На площадке перед массивным люком стоял черномагический защитный экран, установленный Поклеп Поклепычем. Эти экраны хорошо срабатывали против учеников первоговторого курсов, сдерживая их неостановимое желание лезть куда не надо и влипать в истории. Для старшекурсников, коечто уже понимавших в магии, экраны становились только небольшой помехой.
Вот и сейчас, слегка приподняв руку с перстнем, Таня спокойно шагнула сквозь экран, ощутив лишь легкое покалывание. Эх! Эти бы умения годика тричетыре назад, когда они с Ванькой и Ягуном облазили почти весь Тибидохс, то и дело натыкаясь на такие вот экраны и другие блокирующие запуки!
Откинув люк, она выбралась на крышу. Взмывая вверх уступами, крыша Башни Привидений заканчивалась большим каменным шаром. На самом верху шара Таня увидела Глеба Бейбарсова. Он стоял и, скрестив на груди руки, смотрел на звезды.
Тане казалось, он удерживается на шаре лишь какимто чудом. Ведь любой порыв ветра может сбросить вниз с огромной высоты.
— Эй! — крикнула она. Бейбарсов посмотрел вниз.
— Привет! — сказал он. — Там, внизу, в Зале, слишком людно. Ты же не любишь толпу, я не ошибся?
— Чаще нет. Не люблю.
— Так же, как и я, — кивнул Бейбарсов. — Только для меня толпа начинается с трех человек. А вот двое — это оптимально. Лишь общаясь с глазу на глаз, можно действительно узнать человека.
— И кого ты хочешь узнать?
Бейбарсов не ответил. Он присел и ловко, двумя точными прыжками спустился вниз, к Тане.
— Хочешь, отметим выпускной здесь, на крыше? — предложил он.
— Здесь? Каким образом?
— Ну, вид тут неплохой, а об остальном я позаботился.
Улыбаясь, Бейбарсов указал на чтото за ее спиной. Таня увидела зависший в воздухе столик. На столике стояла пузатая бутылка зеленого стекла. Рядом — ваза с фруктами и два бокала. В центре в бронзовом подсвечнике горела черная витая свеча. Стекающие по ней капли воска были похожи на слезы.
— Я не люблю черные свечи! — сказала Таня.
— Хорошо. Любое твое желание — закон.
Бейбарсов протянул руку и коснулся свечи. Тотчас черный воск стал белым. Однако огонь остался все тем же — зловещим и голубоватьм.
— Так лучше?
— Свеча только внешне изменила цвет. На самом деле она как была черной свечой, так и осталась, — упрямо сказала Таня, коечто понимавшая в магии. Глеб усмехнулся.
— Тебе не угодишь. Что ж, мы решим это проще...
Бейбарсов взял свечу и сбросил ее с крыши. Обычная свеча сразу бы погасла, но магическая, даже падая, продолжала гореть, и, провожая ее взглядом, Таня подумала, как же высока Башня Привидений. Только истинному некромагу могло прийти в голову устроить здесь, на пронизывающем ветру, ужин.
— Ну вот, свечи больше нет, — заметил Глеб. — Теперь нам ничто не мешает, не так ли?
Он взял высокую бутыль и ловко, с негромким хлопком, открыл ее. Бокалы наполнились чемто красным, пенящимся.
— Ну, за окончание Тибидохса! — сказал он, протягивая Тане бокал.
— Я не пью вино.
— Я тоже, но это не вино, — произнес Глеб.
— А что же?
Бейбарсов посмотрел на нее с досадой:
— Ты действительно хочешь знать?
— Да.
— Это кровь магического вепря. Я сам убил его когдато. Люди, которые выпьют ее вместе, будут неразлучны всю жизнь...
— Чтоо?
Пальцы Тани разжались. Бокал осколками разлетелся у ног.
— Ничего. Мы будем пить из одного. Не думаю, что для людей, которые любят друг друга, это принципиально, — хладнокровно сказал Бейбарсов.
— ГЛЕБ! Ты просто наглец! С чего ты решил, что я стану пить эту кровь вепря? И вообще, что я способна тебя полюбить?
Бейбарсов задумчиво поднял бокал и посмотрел на Таню сквозь его стекло. Она увидела его выпуклый глаз. Увеличенный стеклом, он, казалось, плавал в крови.
— Ну хотя бы потому, что я все время думаю о тебе. Или все дело в том, что я здесь недавно и не ухаживаю за тобой пять лет, как этот робкий юноша Валялкин? Ну погоди, не отвечай пока!.. Я хотел показать тебе коечто... Видишь вон ту звезду?
Таня неохотно подняла голову. Она ощущала, что ее загоняют в угол. Никогда прежде ей не доводилось ощущать себя дичью. И Пуппер, и Ванька — они были совершенно другие. Бейбарсов скорее напоминал насмешливого и лукавого Урга, хотя тот и не был некромагом.
— Видишь? — нетерпеливо повторил Бейбарсов.
— Что именно? Там довольно много звезд, — сказала Таня,
— Много. Но твоя только одна.
— Моя?
— Смотри слева от Большой Медведицы... Нет, ближе к ковшу... Следи за моим пальцем!
— Там несколько мелких звезд.
— Смотри между третьей и четвертой! Вглядись, напряги зрение!
— Чтото совсем крошечное, — сказала Таня не очень уверенно.
— Не такое уж крошечное. На самом деле это большая звезда, просто она безумно далеко. Я назвал ее звездой Тани Гроттер.
— А другого названия у нее что, нет? — осторожно спросила Таня.
— Нет. Лопухоиды ничего о ней не знают. Она появляется на небе раз в четыреста двенадцать лет и всего на одну ночь — эту самую. В остальное время ее затмевает свет тех звезд, что находятся ближе к нам.
— Бедная! — сказала Таня, жалея свою звезду.
— Эта звезда — как ты. Ты тоже бываешь видна очень редко. Чаще тебя затеняют более броские, более громкие, более уверенные... Но они не ты. Они гораздо скучнее и бледнее тебя. Просто они находятся гораздо ближе к тем, кто смотрит... И опять же, поддельный и ограненный бриллиант всегда ярче настоящего, но неограненного. Но наступает момент, другие звезды расступаются, и появляется она, блестящая и яркая звезда Татьяны Гроттер!
Таня ощутила, как у нее перехватывает дыхание. Никто никогда не понимал ее так, как этот некромаг. Ни восторженнопрактический Пуппер, в глазах которого так и стояли нолики чековой книжки и который даже на стул садился будто назло своей тете, ни Ванька, требовавший, чтобы она ходила в пыльном свитере и джинсах. Бейбарсов же, лишь недавно появившийся в Тибидохсе, понимал ее так, словно читал по книге.
— Значит, ты меня любишь? И когда же ты меня полюбил? Когда прилетел в Тибидохс и бросил к моим ногам ту черную розу? — спросила Таня, не выдерживая искушения узнать.
Бейбарсов покачал головой.
— Нет, не тогда. Гораздо раньше. Я люблю тебя почти три года. А еще точнее — тысячу семь дней. С такой же легкостью я могу перевести эти дни в часы или в секунды! — сказал он, даже не задумываясь.
— Странная у тебя арифметика, Тогда тебя не было еще в Тибидохсе, — сказала Таня.
— Иногда, чтобы любить, не следует быть близко. Иногда лучше быть далеко, — таинственно ответил Бейбарсов.
— Но ты не видел меня!
— Ты уверена? Если ты не видела меня, это еще не означает, что я не видел тебя, — усмехнулся Бейбарсов.
Таня уловила в его словах странную уверенность. Нет, это был не блеф. За словами Глеба определенно чтото стояло.
Почувствовав, что у Тани закружилась голова и момент наступил выгодный, Глеб шагнул к ней и протянул бокал с кровью вепря.
— Пей, и мы будем вместе всегда! Кровь вепря скрепит то, что должна!.. — приказал он.
Не задумываясь, слушая лишь биение своего сердца, Таня послушно поднесла бокал к губам и... внезапно вскрикнула. Перстень Феофила Гроттера отрезвляюще обжег ей палец. Таня разжала руку. Кровь вепря забрызгала Тане ноги.
— Asinus gloriosus! Asinus manebis in saecula saeculorum! (Хвастливый осел! Ты останешься ослом на веки веков (лат) ) — с досадой проворчал Феофил Гроттер. Деду определенно не нравилось, как нагло и уверенно этот некромаг охотился за его внучкой.
— И конечно, звезду Тани Гроттер может увидеть только Глеб Бейбарсов! Остальные слишком близоруки, не так ли? — поинтересовалась Таня.
Бейбарсов посмотрел на осколки бокала и поднял глаза на Таню. При лунном свете ею глаза казались бархатными и обволакивающими, как у кота. В каждом зрачке плескалась красная тревожащая искра.
— Мне неинтересны остальные. Есть лишь ты и я! Весь остальной мир только мешает и разлучает нас. И поэтому с этой самой минуты остального мира не существует! Я запрещаю ему вторгаться в наши дела! — сказал он.
Бейбарсов вскинул голову к звездам и поднял руку ладонью вверх.
— Сила пустоты! Сила мрака! Сила смерти, повинуйтесь мне! Никто не уйдет с крыши! — крикнул он и резко сжал ладонь.
Тяжелый люк, ведущий на крышу, захлопнулся. Поперек люка легли приваренные железные полосы.
— Теперь нам не будут мешать, — удовлетворенно сказал Глеб. Таня попятилась.
— Зачем ты это сделал? — с тревогой спросила она.
Теперь она уже почти боялась Бейбарсова. Призывая силы мрака, этот юношанекромаг играл в опасные игры.
— Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого. Одна твоя слеза дороже всей моей жизни. Я выпью кровь вепря один! — улыбаясь, произнес Бейбарсов.
— Пей на здоровье. Многие лопухоиды тоже пьют одни и не делают из этого трагедии, — сказала Таня.
— Это другое. Тот, кто выпьет кровь вепря в одиночестве, умрет от неразделенной любви. Это будет долгая и мучительная смерть. Именно поэтому я не буду ждать ее, Я выпью кровь вепря и прыгну вниз, в пустоту, с твоим именем на устах. Если сильно оттолкнуться, пролетишь мимо крыши и помчишься вниз, вниз, к свободе. И пусть камни узнают мою любовь! Я погасну, как та черная свеча, которая только притворялась светлой!..
Прежде чем Таня успела усомниться в его словах, Бейбарсов зажал бутылку под мышкой, забрался на вершину декоративного шпиля и там, на шаре, встал во весь рост, с трудом сохраняя равновесие. Его смуглое лицо было обращено к луне.
— Сейчас скакнет! Сходим потом во двор? Мне интересно будет посмотреть на камни! Люблю цирковые представления! — пропыхтел Феофил Гроттер.
— Замолчи, дед! Не надо! — шепнула Таня, не понимая странной жестокости кольца. В конце концов ее дед порой злоупотреблял черной магией и не мог служить образцом благонравия.
— Глупая девчонка! Неужели ты не знаешь, что некрома... — начал перстень, но внезапно осекся и замолчал. Он потерял слишком много сил и истратил всю свою энергию.
Тане было совсем не смешно. Она не исключала, что Бейбарсов прыгнет просто из упрямства, чтобы доказать ей свою любовь. И что ей потом, всю жизнь просыпаться в поту, вспоминая, как его темная фигура летела вниз, шепча «Таня»?
А могли бы Пуппер и Ванька прыгнуть ради нее с крыши? Пуппер точно бы не прыгнул без подстраховочного заклинания, разве что его держали бы за подтяжки тетя Настурция и Джейн Петушкофф, а вот Ванька... Ванька... Здесь Таня невольно задумалась.
Продолжая балансировать, далеко откинув левую руку, Бейбарсов ободряюще улыбнулся Тане. Затем поднес бутылку к губам.
— — Я люблю тебя, Таня! Согласишься ли ты выпить кровь вепря со мной? Нет?! Прощай! Падая, я буду думать о тебе... Чего стоит жизнь, когда не можешь получить то, что желаешь?
— Ну и прыгай, ЧумадельТорт с тобой! Нет, стой!.. — внезапно крикнула Таня.
Бейбарсов вопросительно посмотрел на нее:
— Так «да»?
— Да!
— Ты действительно хочешь этого? Что ж, поднимайся ко мне! Мы выпьем кровь вепря на Башне Тибидохса, над всем Буяном! Весь мир будет у наших ног! Поднимайся!
Бейбарсов присел на каменном шаре, протягивая ей руку. Таня послушно, точно следуя за звуком магической дудочки, шагнула было к нему, но внезапно со стороны чердака донеслось несколько сильных ударов. Ктото пытался попасть на крышу.
— Ктото хочет помешать нам! Мир ополчился против тех, кто любит. Но они не успеют! Поднимайся же! — сказал Бейбарсов с раздражением.
Таня замерла, прислушиваясь к повторяющимся ударам. Через какоето время удары прекратились.
— Ну вот они и оставили нас в покое, жалкие трусы! Руку, Таня! Мы выпьем кровь вепря, глядя на твою звезду! — усмехнулся Бейбарсов.
Однако он ошибался. Тот, кто стоял с той стороны, не думал сдаваться. Внезапно две зеленые искры прожгли люк и сорвали его с петель. Железные полосы, поставленные магией Бейбарсова, были вырваны с мясом.
На несколько секунд проход заволокло густым белым дымом. Не успев подумать, что она делает, Таня метнулась к выбитому люку, столкнулась с кемто и, так и не разглядев, кто это был, проскочила на чердак, а оттуда на лестницу. Она мчалась, и ей мерещилось, что за ней гонятся черные тени.
Опомнилась она только тогда, когда мечвампир, о существовании которого Таня забыла, пропорол воздух в сантиметре от ее щеки и с возмущенным звоном отлетел в сторону, отброшенный искрой магического перстня.
Прижавшись к влажной стене, Таня перевела дыхание. Рядом плясал клинок мечавампира, который никак не мог смириться с тем, что добыча так близка, а дотянуться до нее невозможно. Испытывая судьбу, Таня меланхолично разглядывала его ржавые зазубрины. Звякала, натягиваясь, цепь. «Ну хоть ручку отпилю, ну хоть пальчик! Ну что тебе стоит?» — почти молил меч. Отвернувшись, Таня уткнулась пылающим лбом в холодный камень и простояла так несколько минут. Ей чудилось, что ее лоб и стена образуют единое целое и спокойствие стены становится ее спокойствием.
Уже много позже она поднесла руку к глазам и открыла ладонь. Локон Афродиты вспыхнул в полумраке ослепляюще и остро. Мечвампир поспешно отдернулся, спеша убраться из полоски света.
Таня присмотрелась, проверяя, не начал ли локон менять цвет. Не происходит ли того, о чем предупреждал ее джинн Абдулла. Нет, локон все еще оставался золотым, однако с краю уже наметился медного цвета обод...
«Так и останешься без настоящей любви... Может, всетаки выбрать Бейбарсова? Да или нет?» — подумала Таня. Она даже оглянулась назад, на лестницу, ведущую на крышу.
Локон продолжал мерцать все так же ровно, распугивая сиянием тьму башни. Подсказки не было. Таня со вздохом спрятала локон, обошла меч и стала спускаться.

* * *

Таня не подозревала, что человек, чье плечо она зацепила в темноте, убегая с крыши, был Ванька Валялкин. Потеряв ее в Зале Двух Стихий, Ванька всполошился и сумелтаки отыскать с помощью одного из тибидохских домовых. Это для магов Тибидохс — огромное и путаное строение со множеством непонятно куда ведущих ходов, глухих лестниц и башен. Для любого же из домовых, связанных со школой волшебства сакральной пуповиной, тайн на Буяне нет. Главное — суметь найти с маленьким народцем общий язык. У Ваньки же это умение было от Тарараха.
Несколько раз ударив ногой люк, Ванька понял, что он заперт снаружи, и вышиб искрой. Он был так разозлен, что искра неожиданно получилась двойной, и люк вылетел с грохотом. Пространство вокруг Ваньки заволокло дымом.
Выбежав на крышу, Ванька осмотрелся. Дым уже почти рассеялся. Бейбарсов легко, точно кот, соскочил с шара и остановился рядом с Валялкиным.
— Что тебе здесь надо? — поинтересовался он.
— Где Таня? — крикнул Ванька, косясь на зависший в воздухе столик с фруктами.
— Это я у тебя хотел бы спросить! Кто тебя вообще сюда звал, убогий? — с холодным раздражением спросил Глеб.
Он щелкнул пальцами, и фрукты на столе обратились в пепел.
— Оставь Таню в покое, некромаг. Не знаю, зачем ты вертишься вокруг нее, но явно не затем, чтобы сделать ее счастливой! — вскипел Ванька.
— Что ты понимаешь, ловец гарпий? Уйди, жалкий магмаечник, не вставай у меня на пути! Ты не знаешь, кто подарил ее мне и как ничтожен ты рядом с ней! — устало сказал Бейбарсов.
— Чточто? Я не ослышался? Тебе подарили Таню? — не поверил Ванька.
— Точно. Ты все услышал правильно. Рад, что серные пробки в твоих ушах пропустили мои слова! — похвалил Бейбарсов.
— Прекрасно. Рад за тебя! Разреши принести тебе мои поздравления!
— Разрешаю! Можешь приносить! — великодушно сказал Глеб.
Ванька Валялкин улыбнулся мягко и рассеянно. Потом сделал полшага вперед, размахнулся и врезал Бейбарсову в челюсть.
 

<< Глава 6 Оглавление    Глава 8 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.