Глава 1 - Ящик для телепортации объектов

Июнь подходил к концу. Это было не слишком изобретательно, но ничего более оригинального, кроме как подходить к концу, июнь все равно придумать не мог. Его фантазия ограничивалась исключительно его возможностями. Правда, существовало одно «но». Последние числа истекающего месяца обещали запомниться надолго. Начиная с двадцать второго в расписании стояли сразу шесть экзаменов: ветеринарная магия, основы белой (у части курса — темной) магии, теоретическая магия, практика сглаза, нежитеведение  и история магии .
Экзамены были введены по личному распоряжению Сарданапала. Академик посчитал, что выпускник Тибидохса не может ограничиться одним тестом Теофедулия.
Преподаватели не собирались делать никому послаблений. Будто и не они недавно вернулись из небытия после истории с колодцем Посейдона. Каждый выражал свое отношение в собственной манере. Великая Зуби посмеивалась и куталась в плед. Она имела свойство мерзнуть даже летом. Тарарах пожимал плечами и бурчал, что как ни крути, а магических зверей лечить надо. «Ежели не то ему, миляге, дашь, так он и не туда копыта откинет», — заканчивал он сурово, что доказывало его решимость серьезно подойти к экзамену. Медузия же вообще воздерживалась от какихлибо прогнозов, лишь уронила вскользь, что её экзамен сдадут все. «Все, кто выживет», — уточнила она после всеобщего облегченного вздоха. Затем она вручила Готфриду Бульонскому таинственный черный чемодан, окованный снаружи стальными полосами с рунами, и отправила его в таинственную командировку. Готфрид вернулся через два дня поздно вечером. Его случайно видел Кузя Тузиков, потом утверждавший, что Бульонский был белый как бумага, шатался и прижимал к груди чемодан. Стальные полосы чемодана, по словам Тузикова, были прогнуты внутрь, и вообще чемодан выглядел так, будто на нем посидели Дубыня, Усыня и Горыня. Вначале по очереди, а затем все вместе.
Впечатленный Тузиков примчался в гостиную, давно уже ставшую общей, ибо невозможно всерьез сидеть по разным углам на том только основании, что у когото искры красные, а у когото зеленые, и мигом выложил все, что видел.
— Если в чемодане то, что я думаю, то я не думаю, что Медузия хорошо подумала, когда думала, как её разнообразить наш последний экзамен. Вот как думается мне! — авторитетно заметил Шурасик.
— Почему последний? Последний же история магии? — удивился Жора Жикин.
— Говоря последний, я имел в виду «последний в твоей жизни». Ято уж какнибудь сдам, — уточнил Шурасик и утешающее похлопал тибидохского красавчика по посеревшей щечке.
— Мертвые, живые, какая разница! От моего экзамена ничто не освобождает! Я вас и на том свете достану, хехе! — дружелюбно позванивая кандалами, предупредил Безглазый Ужас. Он выглянул из стены, подобрал скатившуюся с плеч голову, закапал ковер кровью, и удалился, как весны моей златые дни.
— Свинтусы неблагодарные эти преподы! Нет чтоб экзамены вообще отменить! И зачем я их спасала, этих уродов? Зачем старалась, зачем мы с Ванечкой нервы себе портили? А?! Ну что молчите, струсили? Сказать нечего? — с надрывом произнесла Лиза Зализина.
В воздухе неуловимо распространились флюиды тетушки истерики. Огонь в печи позеленел от досады, зачадил и погас.
— Лизон! Недооцененная ты наша! Держи себя в руках! Отойди в уголок и мучайся в тряпочку! — отрезала Склепова.
На другой день за обедом в Зале Двух Стихий развоевался Поклеп.
— И правильно! Выпускник Тибидохса — это не висельник какойнибудь! Это звучит гордо! Тибидохс всегда Тибидохсом был и всегда им останется. Сейчас школ магии развелось столько, что хмырями не закидаешь! На Лысой Горе как дождик пройдет, одиндва новых магверситета вырастают. Была столовка для мертвяков — хлоп! — высшая школа магменеджмента! Был сарай, где три ведуна от мухоморов глюки ловили, — магверситет народной медицины! — рассуждал он.
Затем он потер ручки и громко, но ни к кому не обращаясь, добавил:
— Тестто ещё тудасюда, исхитриться можно… Тьфу, листик бумажки! А вот посмотрим, какие вы будете умные, когда личиком к личику, фэйсик, так сказать, к фэйсику… Да без билетов! То есть билетто будет, конечно, но после пары фразочек отвечающего прерывают и начинается произвольная дружелюбная дружелюбная беседа по материалам всего курса! Это знаешь? Умничка. А это? А это? О, сбиваемся? Попрошу осветить эту тему подробнее! Носик к носику, рожица к рожице, глазки в глазки!
Это «глазки в глазки» он произнес с таким предвкушением, так вкрадчиво, что всем стало не по себе, а Верка Попугаева упала в обморок. Правда, быстро очнулась и даже успела подслушать парочку разговоров, не имевших к ней никакого отношения. Впрочем, такая уж была врожденная магия Попугаевой. Ни стены, ни расстояние не были для нее преградой. Разве что заклинания да особые защитные руны способны были немного ограничить ее здоровую любознательность.
Изза кошмарных экзаменов и необходимости готовиться к ним дни стали такими бесконечными, что подозрительный Шурасик даже бегал по школе с особым амулетом и проверял, не использовал ли кто из преподов заклинание растяжения времени.
Амулет ничего не зафиксировал, однако подозрения Шурасика окончательно не рассеялись.
В эти же дни Шурасик ухитрился поссориться с Ленкой Свеколт изза формулы суммарного выражения темной магии, которую Свеколт, по его мнению, выводила неправильно, делая ошибку в девяносто втором по счету неизвестном. Со всяким другим человеком поссориться по такому туманному поводу, конечно же, невозможно, однако Ленка Свеколт была из того теста, что и Шурасик. Они расплевались, по ходу дела испепелив случившийся поблизости стул.
Именно поэтому настроение у Шурасика было скверное. У него все валилось из рук, и он то и дело ворчал:
— Женщина — это пародия на мужчину. Крайне неудачная. Изделие из ребра, глупое как пробка!
— Шурасик, утихни! — сказала Катя Лоткова, оказавшаяся случайно рядом.
— Лоткова! Объясняю тебе предельно просто и даже с понятными девушкам примерами. Женщина не обладает достаточным объемом мозга для принятия жизненно важных решений. Телеграфирую губами: не обладает. Поэтому она не должна лезть в высшую магию формул, а тихо варить бульончик из трав, помешивая его ложкой. А теперь иди и обдумай то, что я тебе сказал! — сердито ответил Шурасик.
Катя хмыкнула. На Шурасиков не обижаются. Шурасики существуют в собственном мире, который связан с остальным миром разве что крошечным окошечком в кирпичной стене.
— Шурасик, кажется, ты только что связал веник и этим очень огорчил свою фирму, — сказала Катя и ушла.
— Свеколт и Шурасик поругались? Нуну. Я всегда был уверен, что разные люди могут уживаться вместе. А одинаковые нет. Вот вам живое подтверждение. Правда, они всё равно помирятся, хотя бы для того, чтобы разругаться вконец, — заметил по этому поводу БабЯгун.

* * *

Поздно вечером Таня возвращалась из читального зала, где вместе с БабЯгуном готовилась к ветеринарной магии. Ванька, сидевший за соседним столом с учебником по снятию сглаза, лишь посмеивался и жевал соломинку. Сегодня с утра он лично помог питекантропу отловить в лесу три десятка гарпий, которых надо было вылечить от ожирения и сварливости. В заключение же обязательной программы, что было совсем не безопасно, экзаменующимся предстояло подстричь гарпиям когти.
Поднимаясь по лестнице Большой Башни, Таня услышала снаружи какойто шум и выглянула в ближайшую бойницу.
На мощеном дворе она увидела Склепову, или, как Таня называла её в последнее время, Склепшу. Склепова учила Горыню и Дубыню азбуке глухонемых. Усыня, самый тупой из всех, вообще не врубался, в чем дело. Он сидел рядом на земле, кусал ус и завидовал более сообразительным братьям. Потом встал, взял дубинку и молча врезал Дубыне по лбу. Дубыня не остался в долгу, и дело завершилось грандиозной потасовкой, в которой, кроме богатырей, пострадала и одна из небольших башенок Тибидохса.
Склепова, предусмотрительно отбежавшая на полсотни метров, терпеливо стояла и ждала, пока Усыня, Горыня и Дубыня утихомирятся, чтобы продолжить обучение. Согласно замыслу Гробыни. Богатыри во время экзамена должны были стоять на ближайшем холме и подсказывать ей, использую азбуку глухонемых. Великанам же в свою очередь должен был суфлировать одолженный у Грызианы Припятской на недельку гномпереводчик. Этого гнома Гробыня переименовала вначале в полиглота, затем в полиноса, потом и это её не понравилось, и она называла его не иначе как Политроль Политурович.
Великаний телеграф как способ подсказки был, разумеется, крайне ненадёжен. Склепова надеялась на него больше как на отвлекающий маневр. Неуклюжие богатыри наверняка наступят на Политроль Политурыча, а затем подерутся, споря, кто это сделал. Зато пока преподы будут их успокаивать, можно ухитриться сунуть за щеку жвачку, а предварительно на жвачке нацарапать руну красноречия.
Отойдя от бойницы, Таня продолжала подниматься. Неожиданно из сумрака ниши навстречу ей ктото шагнул и замер у неё на пути. Таня отшатнулась.
— Татиана, а Татиана! Можно тебя на минуту? — спросил ктото.
Таня узнала Шурасика. Ей стало досадно, что она испугалась.
— Всего на минуту? А ты успеешь? — машинально переспросила она и тотчас прикусила язычок.
Блин! Это ж надо так огробыниться! С кем поведешься, от того и блох нахватаешься.
Глаза под очкамилупами укоризненно моргнули. «Вот уж деловая колбаса, которой пришла пора колбаситься!» — подумала Таня с раздражением.
— Дай мне взглянуть на твой перстень! — потребовал Шурасик.
— Зачем? Он слушается только меня. Ты все равно не сможешь извлечь из него магию.
— Я и не собираюсь.
Пожав плечами, Таня с некоторым усилием скрутила с пальца перстень и протянула его Шурасику.
Шурасик молча взял перстень Феофила Гроттера, повернулся к Тане спиной и кудато решительно пошел. Таня удивленно побежала следом, ощущая себя не то бобиком, которому надо бежать за хозяином, не то автомобилистом, у которого гаишник отнял права и теперь невесть зачем идет с ним на середину перекрестка. Без перстня она была абсолютно беззащитна. Даже Искрисом фронтисом  не смогла бы запустить, если бы потребовалось.
Как оказалось, Шурасик направлялся к бойнице. Подойдя к ней, он зачемто посмотрел сквозь перстень на луну.
— Ага… Лунный диск меняет цвет… Так я и думал… Вопросов больше не имею, — пробурчал он и вернул перстень Тане.
— В чем дело? При чем тут луна? — с беспокойством спросила Таня.
Шурасик ничего не ответил. Он таинственно порылся в кармане, чтото извлек из него и показал Тане. Блеснуло серебро.
— Знаешь, что это такое?
— Чайная ложка? — спросила Таня с некоторым сомнением. Слишком уж очевиден был ответ.
Шурасик посмотрел на Таню взглядом практикующего психиатра, которому пациент сообщил, что по носу у него маршируют зеленые слоники.
— Формально говоря: да. Это действительно чайная ложка. Не удивлюсь, если ктото когдато даже пытался размешивать ею сахар. Не к ночи его помянуть, а ко дню!
— И что же это такое?
— Да так, артефактик один простенький из коллекции профессора Клоппа… Отлит темным магом Гумбольтом Фортунатом в XVI веке. Возьми её в рот и подержи её секунд пять.
— Я не отравлюсь?
— Нет. Эта ложка нейтрализует яды, если они есть. Кроме того, она снимает необратимые сглазы. Опять же — если сглазов нет, ложка сглаживает сама. Такая вот прививка от мнительности.
— Я что, совсем тебе надоела? Хочешь, чтобы она меня сглазила? — возмутилась Таня.
— Ты и так сглажена, Татиана! Причем капитально! — сказал Шурасик хладнокровно. — В общем, хочешь верить — верь. Нет — спокойной ночи! Раз в жизни решил сделать доброе дело — и что, на коленях тебя упрашивать?
Таня пристально посмотрела на Шурасика и, поняв, что он не шутит, вздохнула:
— Ладно, давай сюда свою ложку.
Едва она сунула её в рот, ложка сильно разогрелась и обожгла ей язык. Тане показалось, что во рту у неё бурлит раскаленная лава. Она рванулась, пытаясь выплюнуть или вытащить ложку, но Шурасик притиснул её к стене и схватил ложку за черенок.
Таня попыталась оттолкнуть его, но Шурасик был сильнее.
— Ааа! — завопила она, пытаясь пнуть его.
— Терпи, терпи! Ещё немного! Подругому всё равно нельзя! — крикнул Шурасик. — Три… четыре… пять! Всё, можешь доставать!
Шурасик отпустил Таню и предусмотрительно отступил на шаг. Таня выхватила изо рта ложку и хотела швырнуть её, но внезапно заметила, что блестящая ложка потемнела и на ней отпечаталось нечто вроде саламандры. Чёрное выжженное пятно копоти.
— Магия довольно серьезная. С тобой не церемонятся! Дня через три ты стала бы страшной, как обезьяна! Причем необратимо. Хотя, на мой взгляд, обезьяны вполне симпатичны, — сказал Шурасик.
— Откуда ты знаешь? Как ты вообще узнал, что я кемто сглажена? — спросила Таня.
Шурасик издал звук: нечто между «хы» и «хэу», но уж точно не «хю».
— Я это понял в библиотеке. Между тобой и мной пролетел джинн Абдулла. А он же прозрачный, не так ли? В общем, когда смотришь на человека через джинна, многое становиться ясно. Разумеется, если знаешь, как именно смотреть . Я заметил в твоей ауре глубокую трещину. Ктото пробил твою естественную защиту, чтобы воздействовать на тебя. Это меня и насторожило, — заявил он авторитетно.
А кто меня сглазил, знаешь? — спросила Таня.
— Неа, — сказал Шурасик. — Ведь магия — штука довольно зыбкая. Точнее всего диагноз о характере сглаза можно поставить только после вскрытия и гадания на внутренностях. Разумеется, опыт вскрытий у меня совсем небольшой, но если хочешь, я позову Ленку Свеколт или Аббатикову? Ты как, все ещё желаешь узнать?
Таня поежилась.
Ей стало не по себе. Она ещё раз посмотрела на артефакт с отпечатавшийся мертвой саламандрой.
— Я пас. Узнаю какнибудь в другой раз, — сказала она.
— Ну как хочешь. Моё дело предложить! — улыбнулся Шурасик и убрал ложечку.
— Спасибо за помощь!.. Я… ну, в общем, правда, большое тебе спасибо! — проговорила Таня.
— Не за что! Спокойной ночи, Татиана! И того… будь осторожна. Убить тебя, конечно, не пытались, но всё равно не нравится мне этот сглаз… Ох как не нравится!.. Его не чайник наложил, можешь мне поверить! В твою ауру точно шильце всадили — аккуратненько так!.. — с сочувствием сказал Шурасик. Он сделал шаг в сторону, запахнулся в плащ и неторопливо растаял в воздухе.
"Славный он… только ужасно нелепый! Если б он не держался ещё всё время с такой важностью! — подумала Таня. — И хотела бы я всетаки знать, кто меня сглазил! Я бы ему сделала замечание двойным фронтисом !"
— Ignoscito saepe alteri, nunquam tibi! (Другим прощай часто — себе никогда) — укоризненно произнес перстень Феофила Гроттера, имевший привычку подзеркаливать её мысли.
— Ничего себе советник! Можно подумать, не про тебя говорили, что ты сглазил двенадцать орловских ведьм на шабаше, — напомнила ему Таня.
— Сплетни, матушка, сплетни! Что было, то быльем поросло, проворчал перстень уже порусски.
Однако проворчал неуверенно, без внутренней убежденности и задора, которые одни и являются спутниками настоящей правды.

* * *

Добравшись до жилого Этажа, Таня направилась в свою комнату. Она так устала, что ей хотелось одного: завалиться в кровать и отключиться, не думая ни об экзаменах, ни о странном сглазе. Язык, обожженный магической ложкой мага Гумбольта Фортуната, ныл. Таня ощущала металлический привкус. Крови? Ожога? Ложки? Этого она не понимала и только постоянно вызывала слюну, чтобы она уменьшила боль.
Таня пересекала гостиную, когда неожиданно ощутила, что на неё смотрят. Когда ты проходишь через помещение, где полно народу, в принципе нет ничего удивительного, что ктото на тебя взглянул. Это естественно, как зимний насморк или сон в летнюю ночь. Но этот взгляд был особенным. Острым, испытующим и, пожалуй, проверяющим. Это был взгляд недоброжелательного человека, которому чтото нужно и который знает куда больше, чем ему стоит знать. Таня ощутила его не на бытовом даже, а на магическом уровне. Ещё час назад, до истории со сглазом, Таня не обратила бы на это особого внимания, в конце концов, не факт, что все обязаны быть от тебя без ума. Но сейчас сама ситуация вынуждала её быть внимательнее.
Таня резко обернулась к длинному дивану, стоящему напротив входа. Она ощутила, что взгляд был устремлен на неё именно оттуда.
На диване сидело шестеро.
— А, Гроттерша! — сладко запела Лиза Зализина. — Сладкая наша Танечка! Утипусеньки! Всю кровь из Ванечки выпила, вампирочка наша ненасытная? Вкусная кровушка?
«Она? Нет, едва ли! Зализиной стоит меня увидеть, как она сразу визжать начинает. А здесь она лишь сейчас завизжала… Значит, только что заметила!» — подумала Таня.
Пристроившийся поодаль Глеб Бейбарсов чтото рисовал на куске плотного картона, со свойственной ему таинственностью повернув картон так, что никто не мог заглянуть. Заметив Таню, он как бы невзначай прижал картон к груди и стал задумчиво грызть карандаш. Его бархатные глаза скользили по Таниному лицу, точно стараясь запомнить каждую черту.
— Так вот… Я продолжаю… — громко, чтобы слышали все, обратился к Бейбарсову сидевший рядом Жора Жикин. — Есть у меня знакомая девчонкалопухоид. Красавица, модель. Во всех газетах реклама крема с её фото! Ноги, кожа — всё чудо. Разумеется, влюблена в меня по уши. И вот сегодня она вновь посмотрела на меня из мусорного пакета укоряющим взором. Грустно, когда в твою фотографию заворачивают селедку. Вот она, обратная сторона известности!
— Зачем же ты в ее фото селедку заворачиваешь, а, Жорик? — спросил Бейбарсов.
Он отвечал Жикину лениво, неохотно, и, чувствуя это, Жора заводился, размахивал руками, повышал голос и выглядел особенно глупо. Голос у него начинал звучать пискляво, чего Жикин не замечал.
— Да у меня таких как грязи! Стану я газетки хранить! Ко мне купидоны летают косяками! Знаешь, сколько раз я целовался? Три тысячи девятьсот тридцать! А телефонов мне знаешь сколько надавали? Четыреста восемь штук. Недавно вот считал, — заявил он.
Бейбарсов посмотрел на Жикина взглядом натуралиста, который встретил в лесу интересное насекомое.
— Сочувствую тебе, бедолаге, — небрежно сказал Бейбарсов. — Чай, ступить в комнате некуда — везде одни ворованные мобилки валяются.
Жикин машинально закивал было, но внезапно сообразил, что над ним издеваются, и замолк. Таня почувствовала, что Глеб умнее Жикина раз в двести. Уж этотто не будет хвастать своими успехами. Из него тайну клещами Что уж тайну! Он даже картин своих никому не показывает.
«Этих двоих тоже отбрасываем… Нет, это был взгляд не Бейбарсова и не Жикина уж точно… Тогда чей?» — думала Таня.
Кузя Тузиков безнадежно писал на рулоне туалетной бумаги бесконечную шпаргалку по нежитеведению. Метров десять было уже исписано. Столько же ещё примерно оставалось. Туалетная бумага постоянно рвалась. И Тузиков удрученно вздыхал.
Ленка Свеколт идиллически — даже слишком идиллически — заплетала свои разноцветные косы. Казалось, больше ничего во вселенной попросту не существует. По её лицу разливалось медленное, засыпающее вечернее блаженство.
Сидевшая с ней рядом Жанна Аббатикова уставилась в толстую книгу по некромагии. Книга была явно запрещенной, но юные некромагии читали всё подряд, мало обращая внимание на существующее в школе табу. На обложке был изображен человек с содранной кожей — столь малосимпатичный. Что даже бывалого патологоанатома стошнило бы, увидь он у себя на столе такой экземплярчик. Однако в данном случае жуткий человек был даже не на столе. Он сидел, закинув ногу на ногу, и покуривал трубку, выпуская клубы пахучего дыма.
Так и не поняв, кому принадлежал тот странный взгляд, Таня проследовала дальше, в комнату.
Внезапно острые зубы прозрения вгрызлись ей в сердце. Жуткий человек на обложке сидел вниз, и буквы латинского алфавита были перевернуты. А это могло означать только одно: Аббатикова и не думала читать и схватила книгу лишь для того, чтобы отгородиться от неё. Тани.
«Зачем?» — подумала Таня, толкая дверь.

* * *

Пипа, сидя на кровати и высунув от усердия язык, была занята крайне интеллектуальным делом. Пыталась передать smsку через зудильник, к которому проволокой был прикручен сотовый телефон, не принимавший, разумеется. Здесь, в Тибидохсе. Smsка пока не передавалась, но дочка дяди Германа не унывала. Она утверждала, что с ней подобным образом уже связывались два какихто гормонально контуженных ведьмака с Лысой Горы и передавали на телефон какуюто муть.
— Только, кажется, они делали это не через проволоку, а гробовым гвоздем! — добавляла Пипа с сомнением и тотчас, утешая себя, вспоминала, что Генка Бульонов вон тоже посылает из Тибидохса SMSки, правда, вместо гробового гвоздя использует щепку от Ноева ковчега, которую выпросил у малютки Клопика.
«А если это Пипенция или Гробыня пытались меня сглазить? — подумала Таня. — Хотя нет, не верю. Гробыне это вроде как и не нужно, а Пипенция… неа, у этой магия такого рода, что это был бы не штопорный сглаз. А штопорный сглаз, выполненный танковой колонной в условиях крупномасштабных боевых действий».
Почти сразу вслед за Таней в комнату ввалилась Склепова, порядком раздраженная бестолковостью Усыни, Горыни и Дубыни. Гном Полироль Политурович, свесив ноги, сидел у неё на плече и, осоловев от духоты, зевал. Похоже было, что гному надоело всё на свете и более всего ему надоел он сам.
Гробыня за шкирку бесцеремонно стащила Полироля Политуровича с плеча и, небрежно швырнув в ящик письменного стола, захлопнула его внутри.
— Спокойной ночи, любимый! — проворковала она нежно.
Почти сразу из ящика донесся храп. Философски настроенный гном не терял времени даром.
Не снимая обуви, Склепова картинно рухнула на кровать и принялась жалобно стенать, называя себя старым больным человеком, у которого нет сил:
— Я несчастная, всеми покинутая женщина, которую никто не любит! У меня нету не мужа, ни денег, ни кошечки, ни собачки! Я живу в одной комнате с двумя ослицами, которые мне надоели ещё в раннем младенчестве! Пристрелите меня, чтобы не мучилась! — молила она.
Пипа, которой стенания Гробыни мешали отсылать SMSки, потянулась к странному мушкету, который не так давно подарил ей ее робкий поклонник Генка Бульонов.
— Ну раз ты так просишь! — сказала она решительно.
Гробыня, желание которой оказалось столь близким к исполнению, сразу дала задний ход и заявила, что она, пожалуй, ещё чуток помучается. Демонстрируя своё желание не жить, а мучиться, она взяла журнальчик «сплетни и бредни» и принялась отгадывать кроссворд.
— Расставание с друзьями или любимым… — поинтересовалась она через некоторое время.
— Разлука.
— Сколько букв в слове разлука?
— С утра было семь.
— Третья "з"?
— Угум.
— Опаньки! Готово. Кроссворд разгадан.
Склепова сделала движение рукой. Журнальчик «Сплетни и бредни» вспыхнул и обратился в пепел.
— Вот именно — разлука. Именно это ждет нас всех через месяцдругой. Конечно, коекто останется в магспирантуре; но остальные — фьють! — назидательно сказала Гробыня.
Она слезла с кровати и, встав напротив Пажа, принялась грустно смотреть в пустые глазницы Дырь Тониано.
— А ты останешься? — спросила Пипа.
Склепова замотала головой.
— Неа. Кому я тут нужна, в этой дыре? Здесь умных и красивых не ценят. Грызианка предлагает мне стать соведущей в телешоу «Встречи со знаменитыми покойниками».
— Ух ты! А кто будет другим соведущим? Грызианка?
— Нет. Веня Вий. Он недавно опять поубивал всю свою команду, и теперь программа испытывает творческий кризис.
— И ты не боишься Вия?
— Я боюсь какогото там Вия? — возмутилась Гробыня. — Да он у меня по струнке будет ходить. Я его научу, как надо обращаться с молодыми кадрами! И пусть только попробует веки когда не надо поднять! Поднимешь веки — протянешь ноги!
И, хотя Гробыня по своему обыкновению все преувеличивала, Тане показалось, что так оно и будет. Во всяком случае, в общих чертах.
— Ну, с тобой, Танька, всё ясно! — продолжала Склепова. — Ты сдашь экзамены и отправишься в Магфорд играть в драконбол и лишать покоя бедного Пупочку. Если его добрая тетя не подбросит тебе в чай отравленный копирайт, ты после вернешься в Тибидохс и будешь учиться в магспирантуре. А ты, Пипенция? Что там у тебя на фронте личных планов?
— Здравствуйте, я ваша тетя! Да мне ещё в Тибидохсе пару лет учиться, так что я никуда отсюда не денусь… — заявила дочка дяди Германа.
Она взглянула на экран телефона и заорала:
— Получилось! Я знала, что получиться! Smsка от Бульона! Смотри, Склеп!
Гробыня заглянула ей через плечо.
— «Жду тебя завтра в 1900 в Зале Двух Стихий. Если тебя не будет до 2000, то имей в виду, не позже 2100 я ухожу. ГБ.» , — прочитала она вслух. — Хм… ничего себе инициальчики у твоего молчела! Просто мама не горюй! Хотя Танькины ГуПу и ВаВа, конечно, не лучше. А уж ГлеБээээ тем более.
Таня хотела уточнить, кто такой ГлеБээээ, которого Склепова ей сватает, но решила, что умнее будет промолчать, тем более что Гробыня посматривала на нее с большим задором. Таня бы всетаки не выдержала и поинтересовалась, но, к счастью, её выручила Пипа, пребывавшая в эйфории.
— Вылитый мой папочка! Такой же наивнобестолковый и одновременно хваткий! Я своего Супчика Бульоныча просто обожаю! По деньгам, конечно, не Пуппер, зато ростом на полметра выше. Вещи со шкафа можно будет без табуретки доставать. В метро опять же не потеряется. Очень удобно в семейной жизни.
— На кого батон крошишь, Пипенция? Не в метрах счастье! — обиженно вступилась за Гурия Таня.
— Ну, у кого метров нет, для того и не в метрах! — парировала Пипа. Она погрозила Тане пальцем и сурово сказала: — а ты сиди и не вякай! Я тебя насквозь вижу, Гроттерша!
— И чего там? — спросила Таня с беспокойством.
— Да ничего интересного. Внутренности одни… — отмахнулась Пипа и, придвинув к себе зудильник с прикрученным к нему телефоном, вплотную занялась smsками.

* * *

Таня собиралась уже лечь, когда внезапно в дверь забарабанили и одновременно с вопросом «Можно?» в комнату ворвался БабЯгун.
— На случай, если ктонибудь уже разделся, я закрыл глаза! — предупредил он.
С подозрительной для человека с закрытыми глазами ловкостью Ягун нашарил стул, сел на него и закинул ногу на ногу.
— Считаю до пяти тысяч и открываю! — предупредил он. — Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…
— Открывай сразу! Все равно же подглядываешь! — отмахнулась Склепова и, сорвав с плеча Пажа мушкетерский плащ, завернулась в него.
— Ладно, — сказал Ягун. — Я к Таньке… Хотя мы только что виделись и всё такое… Но мамочка моя бабуся! Танька, у меня к тебе посылка! Или не посылка… В общем, даже не знаю, как это назвать. Сама смотри.
Ягун пошарил в кармане и передал Тане плотный, упакованный в бумагу сверток. Сверток был маленький, не больше завернутого в бумагу спичечного коробка. Форму он имел такую же. Мелкие буквы на свертке сообщали:
Для Т.Гр.
Открыть лично.
Защищено проклятием
Судя по небольшой серебристой искре, пробегавшей по опоясывающей сверток нитке, предупреждение о проклятии не было блефом.
— Кто тебе это передал? — спросила Таня, разглядывая сверток и медля его открывать.
Интуиция, обычно верно подсказывающая ей, чего ждать: хорошего или дурного, на этот раз осторожно помалкивала.
— Да, в общем, никто, — уклончиво отвечал Ягун.
— Подбросили?
— Нет, не подбрасывали. Получается, эта штука была у меня всё время. Уже много месяцев, — сказал Ягун виновато.
— Почему же ты мне ее раньше не отдал? — возмутилась Таня.
— Потому что сам не знал. Я в душе честный! Жадный только на пылесосы, причем не на какие попало! — сообщил Ягун не без гордости. — Нужны подробности? Минутку терпения, вагон понимания — сейчас будут!
Он выглянул в коридор и торжественно внес узкий лакированный ящик с серебристой монограммой на крышке.
— Узнаешь красавица? Разве не ты мне его на день рождения подарила? — поинтересовался он у Гробыни.
Склепова без всякой радости посмотрела на ящик, промычала чтото и отвернулась. Таня ощутила, что Гробыня смущена.
— Так вот, уточняю: посылочка была внутри! — продолжал Ягун. — Теперь я отключаю звук и сдаю своё красноречие на профилактику. Все прочие вопросы к моему адвокату!
Он ткнул пальцем в Гробыню и с явным удовольствием стал раскачиваться на стуле, изредка озабоченно посматривая вниз и прислушиваясь к скрипу его ножек.
— Выходит, это посылка от тебя? — спросила Таня, поворачиваясь к Склеповой.
Гробыня сделала волнообразное движение в духе индийских танцовщиц.
— Нет. Я представления не имею, что там! — сказала Гробыня убежденно.
— Как такое может быть?
Склепова вздохнула.
— Ладно, кое в чем признаюсь. Тем более что дело давнее. Бить меня уже не будут. Я подарила Ягуну шкатулку для телепортации мелких артефактов, преимущественно пакостных. Мы с Гуней случайно откопали ее в одной лавочке на Лысой горе. Маленькие, были, глупые, хотелось сделать чтонибудь доброе, вечное, чтоб жизнь медом не казалась… — Гробыня устремила в потолок затуманенный взор.
— Так это ты мне хотела сделать чтонибудь доброе, вечное? — хмыкнул Ягун, забывший, что собрался быть немым
Гробыня устало кивнула.
— И при чем тут тогда этот сверток для Таньки?
— Да откуда я знаю, пи чем!.. говорят же тебе, это магический ящик для телепортации мелких артефактов. Откуда он их берет — представления не имею. Вероятно, из какогонибудь другого места, где они исчезают. Плюс, если ящик долго не открывать, магия внутри усилится, и тогда произойдет чтонибудь совсем уж грандиозное… Поэтому мы с Гуней и велели тебе не открывать шкатулку год. Ясно? А ты сколько ее не открывал?
Ягун зашевелил губами, считая.
— Ну, года уже дватри. Не меньше! Я про эту шкатулку забыл совсем. Сунул её под кровать и все. А сегодня решил, понимаешь, к пылесосу вместо обычной трубы выхлопную приделать, авось получится чтонибудь! Стал под кроватью рыться. А тут — опаньки! — ящик. Весь голубоватым сиянием окутан, дрожит от нетерпения. Я его открыл — и вижу сверток для Таньки.
— а кроме этого свертка, там чтонибудь ещё было? — с неожиданным интересом спросила Склепова.
— Только он. Я проверял.
— Ясно, — сказала Гробыня. — Другого я и не ожидала.
— Почему это?
— В этот жалкий ящик влезло бы что угодно, а там был только жалкий маленький сверток, подписанный для Гроттерши! Я прямо умиляюсь! Ты прямо как главная героиня романа. Если кирпич должен свалиться на чьюто хорошенькую головку, ты уже заранее знаешь, чья она будет. Остальным же остается только чушь прекрасную нести. Восторгаться и всё время падать в обморок.
— Эй ты, говорливая мещаночка! Хватит! Или сама будешь разворачивать! — рассердилась Таня.
Она с тревогой наблюдала, что серебристая искра на нитке забегала совсем быстро. Бумага осветилась розовато и тревожно. Стоявший на столе стакан внезапно треснул. По сумрачным стенам заметались всполохи. Магический контрабас негодующе отозвался из футляра. Заговоренный сверток требовал, чтобы его незамедлительно открыли. Если срочно этого не сделать, последствия могут стать непредсказуемыми.
Ощупав сверток, Таня ощутила внутри чтото мягкое. Глубоко вздохнула и потянулась к нитке. Ягун и Гробыня обменялись понимающими взглядами. Склепова отодвинулась поближе к дверям, а Ягун остался сидеть на стуле. Он был внешне расслаблен и даже ногу с ноги не убрал, но Таня заметила, что он подвинул руку с перстнем поближе к колену. Мало ли что…
«Ну, пора! Если я не выпущу это, оно вырвется само», — подумала Таня.
Пипа скатилась с кровати и закрыла голову подушкой. Секунду спустя дочка дяди Германа услышала, как лопнула нитка.
— Да тут какието волосы! — услышала Пипа удивленный голос Тани.
 

Оглавление    Глава 2 >>


Сайт построен на системе проецирования сайтов NoCMS PHP v1.0.2
При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник обязательна.